— Ну, это вы, братцы, зря…

Плещеев сноровисто развернулся в седле, выхватив собственный лук из саадака — и тут же потянул стрелу уцелевшими пальцами правой. Он готовился к этому часу — давно готовился! А «татарскому выстрелу» Плещеева обучили еще юнцом… Отец его и учил.

Так что в следующий же миг первая стрела гонца сорвалась с тетивы, устремившись назад…

Мимо! Плещеев недовольно поджал губы, рванув из колчана вторую, резво натянул тетиву — звонко звякнувшую мгновением спустя… Но и эта стрела наверняка бы прошла мимо. Однако татарин, в коего целился Василий, отчаянным рывком шарахнулся в сторону, спасая себя! И срезень сына боярского полоснул точно по горлу крымчака…

— Знай наших, басурмане… А-а-а-а!!!

Уставший конь оступился — и гонец полетел наземь вместе с загнанным скакуном… С плеча сорвало суму с подметной грамотой — да и самого Василия крепко шарахнуло о землю. С трудом, он все же смог подняться на ноги — да вовремя! Взвился аркан, захлестнув шею гонца — но стоило веревке натянуться, как сын боярский перехватил ее отчаянным ударом сабли.

— Алга-а-а-а!

На Василия тотчас налетел еще один всадник — с высоко задранным над головой клинком. Впрочем, он лишь пугал его — надеясь сбить гонца с ног, протаранив конской грудью. Ибо татарин выполнял наказ старшого, приказавшего взять уруса живьем… Однако Плещеев умело рванулся в сторону, уйдя из-под конских копыт — и тут же ткнул широкой елманью в спину крымчака, для верность перехватив клинок обеими руками!

Укол наточенного с двух сторон сабельного острия вышел знатным. Он просадил и стеганный кафтан татарина, и плоть степняка, вонзившись в почку…

Но в тот же миг свет померк в глазах Василия. Булава татарского десятника рухнула со спины, угодив по затылку — сбив шелом с головы гонца и отправив самого Плещеева в небытие… Проснулся же он от дикой, жгущей боли — и отчаянно заревел:

— А-а-а-а-а!!!

…Девлет-Гирей лично пришел взглянуть на то, как допрашивают гонца урусов. До того страшными для хана были слова, изложенные в царской грамоте к воеводе Воротынскому!

Неужто опять Иоанн украдет у него победу — явившись на поле боя с многочисленной ратью⁈ Но ведь откуда ей взяться — после стольких-то лет войны в Ливонии… И прошлогоднего пожара, уничтожившего Москву⁈

Впрочем, войско урусов в тот день в огне же не погибло…

— Врешь, пес! Врешь! Говори правду!!!

Очередной раз огненный прут коснулся итак уже обожженного тела, остро и тяжело запахло жженой плотью… А гонец урусов страшно, протяжно завопил:

— А-а-а-а-а!

— Остановись! Ты замучаешь его до смерти…

Хан подался вперед — и палач с нижайшим поклоном подался в сторону. Одновременно же с ним и толмач изящно и подобострастно склонился перед своим повелителем:

— Переведи ему… Пусть ничего не боится — и расскажет правду. Действительно ли Иоанн идет с Новгорода? Каково его войско? Сколько дней царю потребуется, чтобы добраться ему до нас? И пусть ничего не боится — я милостиво приму слова храброго батыра… И награжу его за правду сверх всякой меры! Принесите холодного щербета и кумыс — и обещайте ему знатную службу в моем войске.

Девлет-Гирей умел играть милостивого и мудрого правителя тогда, когда это было выгодно — и надеялся, что ласковый и доброжелательный тон его действительно успокоит уруса… Но последний, выслушав перевод толмача, лишь криво усмехнулся:

— Отвечу… Я отвечу тебе всю правду, хан! Царь был уже в Москве, когда я покинул стольный град… И было у него десять тысяч детей боярских, три тысячи литовской шляхты, переметнувшейся на сторону государя… Также тысяча немецких всадников в черной броне — и две тысячи наемников, обученных огненному бою! А сверх того — пушкари с нарядом ливонских пищалей… Да три тысячи ратников собрал в царское войско воевода Юрий Токмаков! И выступили они аккурат за мной…

После чего гонец вдруг словно сошел с ума: он яростно и протяжно завизжал — заставив хана невольно отпрянуть назад:

— Так что сдохните! Все вы сдохните! Ироды, нехристи! Басурмане поганые… И ты сдохнешь, пес турецкий! Думал, не узнаю тебя, хан⁈ Сдохнешь ты! И на воротах московских подвесят тебя за ребро — да на крюк! И будет плевать в тебя каждый, кто пройдет мимо!

Конечно, толмач не рискнул бы перевести подобные слова Девлет-Гирею — ему ведь и собственная голова на плечах не жмет! Но хан понял общий смысл и без перевода — а гонец, словно в подтверждение своих слов, исхитрился плюнуть окровавленной слюной прямо в лицо татарского владыки!

И конечно, такого позора стерпеть было уже нельзя:

— Отрубить урусу голову!

— Слушаюсь, господи! Сейчас, сейчас…

Палач бросился к лежащему чуть в стороне клинку — а Василий, уже едва державшийся от боли, облегченно прикрыл глаза.

— Господи, прими покаяние мое… В руце твои, Господи, Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой…

Уже свистнула остро наточенная сталь, рассекая воздух — но и с губ Василия успели сорваться последние слова заученной молитвы… А перед внутренним взором его вдруг предстал отчий дом — и залитая солнечным светом горница, и семья, собравшаяся за столом, некогда собранным руками отца: и тятя, и мама… И Еленка с Димитрием — улыбающиеся, и зовущие его к себе, испить холодного хлебного кваса.

И уже на границе жизни и смерти Василий вновь услышал радостный, счастливый смех сына — тянущего к нему свои маленькие, пухленькие ручки… Также, как и прежде — когда Димка просился на руки к отцу.

Тяжело упала на землю голова уруса — а бледный от напряжения и унижения хан одними губами зашептал:

— Нет, не отступлюсь! Не брошу Дивей-мурзы! Если это и правда, и Иоанн идет сюда с двадцатью тысячами нукеров… Я все равно смогу разбить врагов по очереди! У меня же еще есть один день, чтобы покончить с Воротынским… Царь не сможет идти также быстро, как скакал гонец — значит точно есть еще один день! А затем я заманю Иоанна в засаду — и уничтожу его вместе со всем его войском… Уничтожу!

Девлет-Гирей злобно скривился — не ведая, что плевок Плещеева так и остался на его щеке, не до конца стертый. Но ни толмач, ни палач не посмели сказать хану об этом…

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя».

Евангелие от Иоанна, глава 15, стих 13. Прощальные наставления Господа нашего Иисуса Христа своим ученикам.

Утро мое началось с грохота барабанов. Отдаленный отзвук их послышался со стороны татарского лагеря — и на границе яви и сна я сперва не смог даже разобрать, что происходит… Затем звук их стал четче и явственней. А еще к нему добавились отгласы воинственных криков степняков — и союзников Девлет-Гирея.

— Татары! Татары идут!!!

Вопль дозорных раздался не слишком поздно — но и не сразу. Так, словно сторожи что-то заворожило — прежде, чем ратники смогли сбросить с себя темный морок и поднять лагерь… И лишь когда стрельцы добрались до стены гуляй-города (а я занял свое место подле Гольтяева), мне стало понятно, почему удивленные дозорные сперва не поверили своим глазам.

Татары идут вперед пешими…

И словно в ответ на немой вопрос, Сергий сухо произнес:

— Бысть сегодня съемному бою.

От этих слов у меня внутри все будто в узел скрутилось — и захолодело… Съемный бой — значит решающий, значит штурм! Пальцы мои внезапно стали влажными — так, что мне пришлось перехватить рукоять трофейного бердыша:

— Почему ты так решил, голова?

Но вместе Сергия откликнулся помор, вставший на соседнем возу:

— Раз хан приказал своим нукерам спешиться и топать вслед за янычарами, на наскоки и перестрелки он больше не полагается. Помяни мое слово, новик — быть сече. И сегодня татары будут рубиться всерьез… Пресвятая Богородица, помоги нам выстоять! Молю Тебя, Божья Матерь! Защити русское воинство святым Своим Покровом, даруй нам победу…