— К оружию, браты… По наши души басурмане идут.

Пушкари, впрочем, поняли все без лишних слов — у кого в руках появился топор, у кого кистень, у кого длинный засапожный нож. Даниил вновь быстро оглянулся — вот уже дети боярские, всего в нескольких шагах от стены! Да над тыном уже показалась голова крымчака…

— Бей!!!

С этим криком помор обрушил топор на голову ордынца — точно не ожидавшего столь «теплой» встречи! Да и не топор даже — секиру с узким бойком, чье лезвие без труда прорубило колпак мисюрки… Татарин беззвучно рухнул вниз — сбив по пути своего соратника! А соратника его, карабкающегося левее, приголубил кистенем по голове пальщик Митрофан…

И еще удар! На сей раз приложился по ворогу Ванька; в юношеской руке не хватило силы отнять жизнь — но приложился парнишка знатно, заставив ордынцы завыть от боли и бешено браниться. В следующей же миг мелькнула из-за стены сабля разъяренного степняка… Но оттолкнув парнишку в сторону, помор принял неловкий и не набравший силы удар на древко своей секиры.

— Свинья, уруссс…

Крымчак словно выплюнул в лицо Даниила страшное оскорбление, обдав его зловонным дыханием гнилых зубов. Но в ощерившуюся пасть ордынца тотчас впечатался увесистый кулак помора! Татарин, выплевывая зубы, с воем полетел вниз… А еще одного крымчака, ловко перемахнувшего через тын и спрыгнувшего рядом с пушкарями, догнал клинок сына боярского — уже поднявшегося на стену:

— К тюфякам ступайте! Татарва уже надолбы на реке срывает, скорой всей силой попрет! А мы тут и сами сдюжим!*

Даниил с благодарностью кивнул:

— Добро… Пушкари, назад!

*В реальности же, увы, бой за Сенькин брод разворачивался совершенно иным сценарием. Как описывает события ночной атаки Разрядная книга о береговой службе: «…А как крымский царь приходил, и на Сенкине перевозе стояли по Сю сторону Оки двести человек детей боярских. И Теребердей мурза с нагайскими тотары пришол на Сенкин перевоз в ночи и тех детей боярских разогнали и розгромили и плетени и с подкопов выняли да перешли на сю сторону Оки реки…». В данном случае под «плетенями» я понимаю прикрывающий брод частокол и надолбы, а под «подкопами» — земляное основание укреплений.

И это не означает, что брод прикрывался именно двумя сотнями детей боярских — ибо в биографии Ивана Петровича Шуйского прямо говорится о том, что он был участником боя у Сенькиного брода. А Шуйский, на секундочку, воевода сторожевого полка… Как, к слову, и Василий Иванович Умный-Колычёв — а его отряд был едва ли не вдвое больше, чем у Ивана Петровича.

Но сторожевой полк все одно проиграл последующий бой — ибо по итогам внезапной ночной атаки Теребердей-мурза прорвался через Сенькин брод и ушел на Москву… Очевидно также и то, что казачьи сторожи на «степном» берегу Оки взяли в ножи прежде, чем донцы успели бы упредить соратников о нападении.

Однако «Микитка» невольно запускает цепочку событий, пока еще очень малыми шажками меняющих историю «грозных лет» Иоанна Васильевича…

«Падать духом и малодушествовать пред подвигами случается от того, что душа заснула».

Преподобный Феодор Студит.

…- Беда, сотник! Татары через брод прут, князь детей боярских собирает — а твоей сотне к стене поспешать велит!

Впрочем, заполошно ворвавшийся в стрелецкий шатер посыльный застал сотника уже не спящим — а цепляющим перевязь с саблей на пояс. Гольтяева разбудили поднявшиеся у брода крики и лязг сшибающихся клинков… А стоило ему выйти наружу, как со стороны брода вдруг гулко ударили тюфяки помора!

Сражается товарищ! На помощь поспешить ему потребно…

— Сотня! За мной, к тыну!!!

Гольтяев не то, что пошел к броду — он побежал, уводя шумно топающих стрельцов за собой. Бегать стрельцам так-то не пристало, да сегодня вон оно как все сложилось… Дети боярские покуда мечутся по стоянке, призывая своих «послужильцев» (оружных слуг), да спешно седлают коней и готовятся к бою. А князь вон, собирает вокруг себя телохранителей-рынд; последние облечены в пластинчатые бахтерцы и шеломы, наручи. И немногие в конной русской рати они также имеют рослых, тяжелых коней для копийного напуска — тяжелого удара в копье! В отличие от большинства детей боярских, у коих копья встречаются редко, телохранители-рынды все как один вооружены пиками… А к рындам и князю стекаются и прочие дети боярские, уже собравшие боевых холопов и изготовившиеся к бою.

Совершенно ясно, что Шуйский желает собрать вокруг себя побольше всадников — и одним хорошим ударом опрокинуть татар, прорвавшихся за тын! Вырубить басурман, прижав их к береговому частоколу… И уже за спиной стрельцов послышался громогласный рев воеводы:

— Братцы! Для меня и рода моего честь биться с вами бок о бок! Биться за веру христианскую, за Русь нашу, за царя! Сдержим татар здесь, не дадим прорваться на наш берег! Себя не жалейте, врага бейте смело! Христос с нами!

— Христос с нами-и-и!!!

Хорошо говорит князь — воины отозвались на его клич со всех концов стоянки… Вот только Шуйскому нужно выиграть время на сбор — потому и посылает он стрельцов в сечу, подольше тын удержать. Но сколько «новиков» стрелецкой сотни Гольтяева уцелеет в этом бою⁈

Однако же такова правда брани смертной и холодный расчет воеводы — во время боя вынужденного подняться выше привязанностей, личных симпатий, жалости к подчиненным. Лучше пожертвовать сотней и выиграть бой, сберегая основные силы полка — чем потерпеть поражение, пропустив татар через брод… Иотеряв и стрельцов, и большую часть детей боярских! Нет, все по чести — и нечего пенять на несправедливость ратной службы.

Но вот сделать от себя все возможное, чтобы сберечь как можно больше своих людей и выиграть бой за стену — это сотника прямая обязанность!

…- Сто-о-о-ой!

Сергий затормозил ратников шагов за пятьдесят от тына — где уже грохнул очередной залп тюфяков… И практически одновременно с тем послышался гулкий, мощный удар в ворота. Ломают воротины, ироды!

В медленно рассеивающихся сумерках Гольтяев, впрочем, разглядел, что дети боярские покуда держат стену — в круговерти яростной сечи сцепившись со спешенными татарами, неудержимо накатывающими на тын. Разве что со стороны пушкарей ничего не видать — все дымом затянуло.

— Порох на полку…

Стрельцы принялись спешно готовить свои легкие пищали к бою под команды головы. Сергий уже видел, что некоторые московские приказы перевооружаются более тяжелыми и длинными пищалями, на манер европейских мушкетов — но хотя те более дальнобойны, в бою им требуется сошка. Однако же пусть легкие пищали (на манер аркебуз гишпанцев) и достают цель лишь на сто тридцать шагов — зато сейчас с ними куда проще подняться на стену! И немедля вступить в бой… Оценив обстановку за время отдачи команд, сотник обратился к своему первому десятнику:

— Матвей, смотри сюда… Воротины татары ломают чем-то тяжелым, долго створки не выстоят. Так что бери себе четыре десятка, и ставь их в стороне, по обе стороны от прохода — целят пускай в проем ворот. Как татары их сломают и полезут вперед, пусть бьют по очереди: сперва первый десяток, затем второй — их залпы с правой стороны. Затем третий, а после него четвертый — они палят слева. Разрядите пищали — и сразу на тын подымайтесь, мне твоя сабелька ой как пригодится!

Первый десятник хищно ощерился в ответ:

— Все сделаем, голова!

Гольтяев согласно кивнул — одновременно с тем легким, заученным движением выхватив из ножен кылыч… Лишь чуть изогнутую саблю с массивной, заточенной с двух сторон елманью. После чего сотник зычно прокричал новый приказ:

— Первые четыре десятка — остаются с Матвеем Ивановичем! Остальные — поднимаемся на тын и по готовности бьем по басурманам, столпившимся у ворот! Стрелять и перезаряжать — без команды, если худо придется, берите сабельки в руки… С Богом, братцы! Шибай!