Но, как кажется, это понял и сотник — ибо после четвертого залпа последовала зычная команда:

— Пятый десяток — прикладывайся… Ждем!

Правильно, лучше немного подождать, ребята — нас хоть прикроете… Все же я благополучно завершаю перезарядку — но не спешу выпрямляться. Пальнуть из легкой аркебузы можно, в конце концов, и с колен! Так что я первым вскинул пищаль к плечу, готовый еще разок стрельнуть — хотя бы и напоследок… Но мои опасения оказываются напрасны. Как только густая дымная пелена рассеялась, нам предстали лишь спины побежавших татар — и десятки, даже сотни трупов людей и животных, устлавших подъем холма по всей линии «огневого соприкосновения» со стрельцами!

Однако при этом я успеваю отметить два важных момента — именно на нашем участке число трупов заметно больше. Визуально — куча сваленных вперемешку тел в глубину в два раза шире… Это во-первых.

И, во-вторых — вряд ли именно стрелецкий залп обратил татар вспять. Нет, тут причина кроется в другом! Тут с флангов на врага уже ударили всадники Дмитрия Хворостинина и Ивана Шуйского, вновь тесня крымчаков к реке… Еще и всадники Большого полка остановили свое бегство, развернувшись от гуляй-города — и также устремились вслед крымчакам!

Конечно, в мешанине боя конных разобрать какие-то подробности крайне сложно; нам видны лишь спины детей боярских да крупы их лошадей, закрывших собой татар. Так что понять, что наши вышли к реке, можно лишь по развернутым над головами ратников стягам… Но именно у Рожайки русские полки встретил густой залп турецких янычар.

— Стрельцы, становись по сотням — и вперед!

Вот что это⁈ Условного сигнала боевого княжеского рога я не услышал — значит, самодеятельность кого-то из приказных голов? Впрочем, любой из них для меня есть недостижимая величина. Так что остается лишь понуро двинуться вперед, стараясь не отставать от товарищей…

И ведь я вновь топаю в первом ряду! Отчего мгновенно становиться не по себе… Достаточно вспомнить художественные фильмы о восемнадцатом веке (вроде «Слуга государя»), где очень детально показаны сражения эпохи кремневых мушкетов. У нас-то вообще фитильные аркебузы — но не суть… Суть-то в том, что следующие в первых рядах стрелки всегда оказываются под градом пуль — принимая его на себя!

Паника и острая жажда найти выход из сложившейся западни мгновенно захлестнули сознание… Я принялся отчаянно рыскать взглядом по сторонам — ведь как уцелеть-то, если я в первом же ряду смертников топаю на убой⁈ Глаза зацепились за Рожайку — собственно, один раз мне уже повезло найти спасение в реке…

Но потом, подняв взгляд на янычар в синих кафтанах (или как там называется их униформа?), я окончательно обмер.

Ибо турки вооружены огнестрелом, даже внешне куда более длинным, чем наши пищали. И стволы своего оружия они уложили на сошки…

Это мушкеты. Оружие куда более дальнобойное, чем аркебузы — а зачастую еще и превосходящее ее калибром.

Так вот как погибли стрельцы у подножия холма на берегу Рожайки! Янычары их просто расстреляли с безопасного для себя расстояния…

…Паника.

Конечности холодеют и словно теряют чувствительность, ноги — сплошная вата. Еле переступаю ими, сбивая шаг всей шеренги стрельцов. Но одновременно с тем становиться нестерпимо жарко — и пот обильным ручьем стекает по спине, шее, лицу…

Мысли путаются, устроив в голове лихорадочные скачки — но ухватить за хвост что-то внятное, что сулит спасение… Или хотя бы даст на него шанс! Таких нет… Только всякая бестолковщина про эшафот — или непременное, и самое шустрое бегство!

Было мгновение — краткое мгновение, когда я практически решился бежать. Страх настолько глубоко проник в сердце, что обо всех обязательствах и привязанностях я просто забыл, лихорадочно озираясь по сторонам — куда же свалить⁈ Но бежать-то некуда — справа и слева от нас дети боярские, отступившие от Рожайки, и оттянувшиеся на фланги стрелецких приказов; «коридор» между ними минимален. Тем более, что за отступающими ратниками поместной конницы уже прут татары… При этом степняки, уже ученые горьким опытом, побаиваются кидаться на стрельцов — благоразумно избегая влезать между нами и янычарами!

В общем, бежать и некуда — хотя я все равно попытался сделать шаг в сторону… Но ноги словно приросли к земле. Иногда страх скорой смерти становится столь отчаянным, что буквально парализует человека — и одновременно с тем делает его крайне нерешительным. Правду говорят — опутала человека паутина страха… И вновь на ум приходит сравнение с казнью на эшафоте. Приговоренный ведь понимает, что его ждет неотвратимый конец — но вместо того, чтобы отчаянно побороться за жизнь хотя бы напоследок, он просто смиряются.

Вот и я, как кажется… Смирился.

— Новик, ногу держи! Что плетешься, словно баба на сносях⁈

В первый раз за время нашего знакомства сотник позволяет себе столь резкий, грубый окрик — он буквально рычит на меня от едва сдерживаемой ярости! Но я прекрасно понимаю Гольтяева: он держится справа от полусотни, в одной линии с первой шеренгой — и рискует наравне со «смертниками». Ведь наверняка также все понимает — а потому боится…

Импульс злости сотника, однако, передался и мне — и нестерпимо захотелось ответить ему что-то резкое. И едва сдерживая рвущееся наружу раздражение, я довольно грубо бросил в ответ:

— Посмотри на турок, голова! Видишь, какие длинные стволы у их пищалей⁈ Это мушкеты — так их гишпанцы называют… Бьют они раза в полтора дальше наших пищалей. И пока мы будем подходить к берегу, нас встретят первым залпом, а когда подойдем на собственный выстрел — еще и вторым. И сколько тогда стрельцов останется, ежели янычар раза в два больше против нашего⁈

Гольтяева аж перекосило от едва сдерживаемой злобы:

— Сколько останется — столько туркам и ответят! Не робей, братцы! Издали у осман точность невысока будет, в цель одна из десяти пуль пойдет… А там уже дым помешает целиться — и драку на равных зачнем!

Последние слова сотника приободрили людей — но меня уже понесло:

— Каждая десятая? Турок тысяч пять, а то и шесть наберется. Каждая десятая⁈ Так это пять сотен стрелецких жизней! Цельный приказ сгинет в одно мгновение…

— Да закройся ты, новик! Пока тумака не схлопотал…

Стрельцы косятся на меня неодобрительно — а Гюргий ощутимо толкнул плечом; Матвей Иванович процедил предостережение сквозь стиснутые зубы… А сотник же словно поперхнулся от гнева, после чего глухо на меня зарычал — с трудом проталкивая слова сквозь севшее горло:

— А что прикажешь делать, Микитка⁈ Мы ратники царские — и все под Богом ходим! Кому суждено сгинуть, тот сгинет — но бесчестье куда хуже смерти! Или предложишь покрыть себя позором бегства? А жинкам стрелецким, татарами обесчещенным, как потом в глаза смотреть? Как объяснить, что мы сами выжили — когда крымчаки и дом сожгли, и детей в полон угнали⁈

Тут сотник уже чуть возвысил голос:

— Нет! Мы стрельцы — и свой долг выполним! А ты, коли хочешь — так по реке тикай, у тебя это славно выходит!

Обидно. Стрельцы посмеиваются, на меня с пренебрежением, даже с презрением посматривают… И взгляды их в спину словно жгут!

Зато людей страх отпустил. Да и меня тоже…

На берег Рожайки, до которого осталось всего-то с полсотни шагов, я посматриваю уже не со страха — а от злости на сотника и соратников. Самые храбрые⁈ Ну и хрен с вами — а я вот выживу… Последняя мысль, однако, уже не цепляет. Я вдруг отчетливо понял, что уже не смогу предать товарищей и того боевого братства, что сложилось в последние дни.

Но и глаза от берега не отвожу — потому как забилась вдруг в голове одна шальная да счастливая мысль, заметалась по задворкам… Постепенно принимая черты спасительно плана.

— Верно говоришь ты, голова! Нужно рекой спасаться — да не мне одному! У турок сошки под стволами мушкетов — видите? Так нам нужно в воду по пояс забежать! Тогда янычары с сошек по нам палить не смогут — не получиться ствол наклонить столь низко, чтобы в нас попасть. Подпорка помешает! И придется им иль поверх голов наших бить, или к самому берегу подходить — а уже там мы вжарим из всех стволов… Решайся, сотник! И собственные жизни сбережем — да и сколько стрельцов спасется, последовав за нами⁈