— С-спасибо, товарищ…

Я едва не выговорил «капитан», адаптировав должность Гольтяева на современный для себя лад — но тотчас исправился:

— Спаси Бог за доброе слово, голова!

Сотник, вначале недоуменно посмотрев на меня, вновь кивнул — уже молча. Ещё немного он постоял рядом; скосив взгляд вниз, Гольтяев снял шлем-иерихонку, тяжко вздохнул — и перекрестился… Но уже ничего не сказал — и пошел далее по стене, подбадривая прочих уцелевших стрельцов добрым словом.

Я же следом за головой вновь бросил взгляд на лежащего под тыном Игната… И во рту тотчас стало нестерпимо горько — а невольная радость от похвалы командира разом улетучилась.

Вот теперь я уже не только понимаю — но и чувствую все то, что испытывали стрельцы десятка, собравшиеся утром за кулешом. Теперь уже и я чувствую…

«Падать духом и малодушествовать пред подвигами случается от того, что душа заснула».

Преподобный Феодор Студит.

В шатре князя Воротынского, воеводы Большого полка и всего Берегового разряда было очень душно — несмотря на близость вечера и откинутый снаружи полог. Собравшиеся подле него воеводы и князья были бледными от напряжения и страха — впрочем, на Михаила Ивановича они посматривали даже с сочувствием. Ведь именно на него легла вся ответственность за прорыв татар сквозь «берег»…

И именно на него обрушится царская опала, если Девлет-Гирей вновь дойдет до Москвы.

Пожалуй, что хуже Воротынского мог себя чувствовать лишь князь Одоевский, всего с полчаса назад подошедший к Серпухову с остатками конницы своего полка; израненное лицо его было столь бледно-белым, будто обескровлено.

Но дело было даже не в ранах — просто душу его страшным огнем жег совершенно несправедливый на деле стыд…

И словно почуяв состояние младшего товарища, воевода Воротынский первым взял слово:

— Не кручинься и не кори себя, Никита Романович. Татары крепко схитрили, и меня обвели как мальчишку — а на твой полк ударили всей силой. И что дозорные прозевали басурман в тумане — так они уж вину собственной кровью искупили…

Князь Одоевский дернулся, словно от удара — уловив в словах старшего воеводы укоризну за то, что сам в бою не сгинул, а отступил, бросив еще сражающихся стрельцов. Прежде бледное лицо его густо залило краской — но Воротынский мгновенно прочитал чувства товарища:

— А вот что детей боярских сберег, что не дал сгинуть им в неравной сече понапрасну, в том ты молодец, за то тебя и хвалю! Так что не ешь себя понапрасну, не кручинься зазря… Головы свои сложить мы еще успеем.

Чем-то нехорошим повеяло на Никиту Романовича от последних слов князя — чем-то мрачным, замогильным… Но Воротынский уже отвернулся от воеводы битого, передового полка, задумчиво протянув:

— Теперь бы нам только понять, куда Девлет-Гирей двинет — к Серпухову пойдет, да попробует взять нас с двух сторон? Ударом янычар через реку, да конницей своей с поля… Или же сразу к Москве направиться, как о прошлом годе?

Одоевский с некоторым трудом разлепил разбитые губы — да едва слышно вымолвил:

— На полуночь татары идут. На стольный град…

Сердце Воротынского ударило с перебоем. Под Серпуховым он решился бы дать бой — и наверняка бы отбился! Тут и Большой полк, тут и укрепления гуляй-города, тут и каменный кремль… Девлет-Гирей в свое время не смог взять даже деревянного крома Рязани — хотя и дважды ее осаждал. Так куда уж ему штурмовать Серпухов?

Пусть даже и с турецкой артиллерией — все одно ведь нет у крымчаков мощных осадных орудий, способных проломить каменные стены…

Но Гирей пошел на Москву, а это в корне меняет дело. Если и доведется сражаться — то теперь уже в чистом поле, где у врага будет неоспоримое преимущество численности и маневра.

— И как быть?

Этот вопрос Воротынский негромко озвучил вслух. Собравшиеся сперва промолчали — да после вперед выступил Иван Васильевич Шереметев-Меньшой, немолодой уже воин со шрамом через все лицо. Но голос его зазвучал подобно реву боевого рога!

— Драться! Мы должны собрать в кулак, воедино все наши силы — и ударить! Не раз уже сходились с татарами, знаем, как их бить… Вспомните Судьбищи! У брата моего было в пять раз меньше воев — но передовой татарский полк он разбил!

— А потом сам был бит и тяжело ранен… И войско его бежало. Только Басманов смог остановить сие бегство за засекой.

Возразил Шереметеву-Меньшому князь Андрей Палецкий — но Иван Васильевич махнул на него рукой так, словно ударил саблей:

— Так и у нас ратников больше, чем у моего брата!

— Ну да… А Басманова спасло только то, что хан прознал о приближении царской рати. В противном случае татары бы числом взяли уцелевших ратников. Рано или поздно бы взяли…

У Шереметева лицо налилось кровью — сперва он не нашелся что ответить, и ярость накрыла боевитого воеводу с головой. И лишь едва сдерживая гнев, Иван Васильевич буквально прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Так что прикажешь — на Москву хана пустить, в Серпухове заперевшись⁈

Тут уже не нашелся, что ответить и князь Палецкий — зато заговорил сам Воротынский, с явным интересом выслушавший их спор.

— А ведь прав ты, Иван Васильевич, как есть прав… Ежели татары на Москву пойдут — стало быть, осадный обоз их в самом хвосте плестись будет. Охрану Девлет-Гирей тому обозу, конечно, выделит… Но не половину же своей рати! А значит, мы сможем догнать его — и налетом детей боярских разбить охрану, перебить обозных… Такого хан не стерпит, пошлет своим подмогу — а ежели мы эту самую подмогу в засаду заманим, а?

Вопрос был адресован скорее не присутствующим, а самому себе. Потому князья смолчали — видя, что воевода задумался всерьез, и не желая ему мешать… Разве что Меньшой подался вперед — да озорно, как у молодого воина, засверкали его глаза!

А между тем, план грядущей битвы стал постепенно складываться в голове Воротынского — заговорившего негромко, словно обсуждая его сам с собой:

— У Басманова была лишь тысяча, и встал он за засекой, да за кольцом телег… А у нас только стрельцов и городских казаков наберется на шесть приказов. И не телеги вовсе, а «туры» гуляй-город… И весь Московский пушкарский наряд в придачу! А турецкие пушки… Да пусть у Серпухова и остаются, раз хан оставил их по ту сторону Оки. Нешто на них есть время сейчас отвлекаться?

Тут замолчал большой воевода, вновь крепко задумавшись. Но между тем, присутствующие в шатре чуть приободрились — ведь заронил же в души их Воротынский пока еще робкую надежду, что не все потеряно! А изведенный спором и ожиданием князь Шереметев вскоре не сдержался:

— Михал Ивановив, да не томи уже! Что решил?

Воротынский впервые за все время военного совета позволил себе легкое подобие улыбки:

— А чего решать-то, Иван Васильевич? Догонять будем — и драться. Но драться придется с умом… И если даст Бог, то выстоим и в чистом поле.

Смеркалось… Давно уже окончился военный совет у большого воеводы — а от Оки к берегу потянулась туманная завесь, накрывшая землю. Но сквозь эту завесь вдруг показались всадники. Многочисленные всадники, идущие со стороны Сенькиного перевоза! Дозорные большого полка едва не ударили в набат, поднимая тревогу — да вовремя разглядели стяги с ликом Спасителя и Пресвятой Богородицы.

Наши, русские знамена…

Наперерез ратникам сторожевого полка и полка левой руки тотчас полетели гонцы воеводы Воротынского — упредить, куда заворачивать, да где всадникам занять место в войсковой колонне, двинувшей на север… К Москве. А несколько обескураженным защитникам Сенькиного брода предстал хвост растянувшегося по дороге «гуляй-города», вытянувшегося в единую нить.

И многочисленные возы артиллерийского наряда, держащегося сразу за деревянными «турами» передвижной крепости…

— Уходят наши!

— Уходят из-под Серпухова!

— Не иначе татарва к стольному граду рвется⁈