Не опередил — но каким-то отчаянным рывком успел присесть под свистнувший над головой боек секиры! Что снес бы ее с плеч, будь я более нерасторопен… А вот сабля в моей руке все-таки дотянулась до живота турка — прорезав кафтан, и наверное, даже поцарапав кожу.

Увы, не получилось у меня японского «нукицукэ» с ударом, что продолжает мгновенное выхватывание клинка из ножен…

— А-а-а-а-а!

Янычар кричит от злости и боли, перехватив бердыш обеими руками — и занося его над моей головой! Для последнего, уже добивающего удара — что наверняка обрушится прямо на макушку… Осознание этого обжигает душу; резко распрямляясь, я практически без замаха, неуклюже бью саблей — именно бью, словно палкой! Но лезвие ее все же врезается в лоб янычара, заставив врага отшатнуться — и выпустить бердыш из левой руки… Он все еще держит древко секиры правой — но атаку османа я все же сумел прервать.

Отсрочить…

— А-а-а-а-а!

Теперь уже я кричу — отчаянно кричу, вновь ударив саблей! Сверху вниз, под углом к шее противника… И, к моему изумлению, клинок мой достает цель, вгрызшись в горло захрипевшего янычара — да по лезвию тонкой струйкой побежала вдруг алая жидкость…

Я выпустил рукоять сабли из пальцев, словно обжегшись — и та полетела на густую, зеленую траву. Мгновением спустя на нее опустился и раненый янычар, рефлекторно зажимающий шею обеими руками — но алый фонтанчик бьет прямо из-под пальцев турка.

Кажется, я перехватил саблей артерию…

Хочется бежать — без оглядки, закрыв глаза. Надеясь все это забыть… До того страшна смерть в ближнем бою, до того она кажется неправильной, что ли. Неправильной, когда ты впервые забираешь чужую жизнь…

Но я не бегу, нет. Я поднимаю саблю, лишь укоряя себя за мгновение слабости. Я стрелец, я русский ратник — и если бы меня сейчас опередил бы враг, то уже моя голова покатилась бы по траве в сторону речки, снятая с плеч бердышом! Последний взгляд в сторону османа — но тот уже завалился спиной на землю, дергаясь в агонии.

— Зря ты сюда пришел. Или вернулся врагом…

Теперь я озираюсь по сторонам; не знаю, как долго шла наша схватка с турком — кажется, что бесконечно, но ведь могла же занять и несколько кратких мгновений… Однако по уму в нее должны были влезть или с той, или с другой стороны.

Но мне в какой-то мере «повезло»: основная драка сейчас идет справа, где османы вырвались на берег — да и наша полусотня вон, схватилась с турками, продвинувшись совсем немного вперед… Турки наверняка понесли значительные потери от последнего стрелецкого залпа — но, переправившись через реку на нескольких участках, они продолжают упрямо наседать.

И если нам сейчас не отступить — то ведь янычары вырубят всех подчистую… Как есть вырубят за счет большего числа рубак! Но с другой стороны — как нам отступать-то, если путь назад отрезали татары⁈

И словно в ответ на мой вопрос, впереди загремел боевой рог. И крупный отряд детей боярских, развернув лошадей, рванул в атаку на отрезающих нас крымчаков… Я же оторопело замер — когда глаза мои «зацепились» взглядом за лик Спасителя, вытканный на полотнище знамени наших всадников. А ведь Он показался мне живым — Господь показался мне живым на этом изображении… Он словно бы посмотрел на меня — одновременно и строго, но и без всякого осуждения, спокойно.

Как-то приободряюще, что ли…

— Господи, помоги нам! Пожалуйста, помоги…

Слова краткой молитвы рвутся прямо из сердца — охваченного слепой, но такой яркой надеждой на чудо… Увы, отряд детей боярских на деле не столь и многочисленен — и «коридор», что они пробьют в рядах татар, будет существовать наверняка недолго… А значит, времени у нас совсем мало! Да еще и стрельцы, увлекшись схваткой с янычарами, даже не обратили внимания на звук боевого рога — и словно бы далекий отсюда боевой клич:

— Ура-а-азь!

Впрочем, его же заглушают крики сражающихся и вопли раненых… А уж увидеть, что дети боярские пришли к нам на помощь, стрельцы в пылу драки и вовсе не сумеют.

Но что же делать⁈

С немым вопросом я вновь нашел взглядом стяг детей боярских — и ветер тотчас рванул полотнище с ликом Спасителя… Стяг, знамя… Их ведь используют и для того, чтобы определить направление движение — или положение на поле боя. Свои знают, как выглядят стяг воеводы или других командиров — и держатся поближе к нему.

Стяг или какое другое знамя…

Мои глаза упали на оброненный турком бердыш — и мою собственную шапку, невесть когда оброненную… Спустя мгновение счастливая догадка озарила сознание яркой вспышкой — и, водрузив свою шапку прямо на боек секиры, я поднял ее над головой**:

— Браты стрельцы! За мной! На шапку смотрите, за мной! Наши татар теснят, мы сможем отступить… Гюргий, Голова, Матвей Иванович… За мной! Все — за мной!!!

А все же таки не зря я сегодня целый день раздражал Гольтяева! Не иначе как мой голос стал для него настоящим триггером. Ибо сотник все же обернулся на мой крик — и судя по взгляду, сперва даже несколько удивился… Но, проследив глазами за направлением моего движения и увидев детей боярских, разорвавших кольцо окружение, Сергий заорал не в пример более зычно — своим хорошо поставленным командирским голосом:

— Сотня, стрельцы! Отступаем! Назад! Отступаем — за шапкой! На шапку смотрите! Уходим! Все назад!!!

* Изначально рейтары и кирасиры имели практически идентичный комплекс вооружения и брони. Отличия были лишь в тактике — рейтары караколировали, расстреливая врага с пистолетной (буквально!) дистанции, лишь в крайнем случае вступая в ближний бой. Кирасиры же давали один единственный зала прежде, чем атаковать врага на скаку — вырубая его палашами.

Считается, что янычары также предпочитали именно ближний бой долгой перестрелке…

** В реальной истории подобный эпизод случился в ходе второго Чигиринского похода. Во время боя за гору Стрелковую, где закрепились янычары, генералы Шепелев и Кровков повели своих «выборных» солдат в бой, подняв шляпы на шпагах. Выборная элита полков нового строя смогла прорваться на высоту, а генералы проявили личное мужество в драке — так, Шепелев был ранен, но лично срубил бунчук паши. Однако ход боя висел на волоске — турки яростно контратаковали, и окончательную победу добыли пришедшие на помощь стрельцы.

…Я опустился на подстилку из поношенного, видавшего виды кафтана под затихающий уже грохот орудийных выстрелов. Отбились… Сейчас пушкари бьют ядрами уже вдогонку, в спину татарам — окончательно схлынувшим назад.

Ни янычары, ни степняцкие лучники не выдержали перестрелки с артиллеристами и казаками (и уцелевшими стрельцами!), засевшими в гуляй-городе. Но что самое удивительное — так это то, что наша конница несколько раз ходила на вылазку, атакуя отступающих татар и вытягивая разъяренных крымчаков на себя, под залпы со стен «табора»… Лишь сейчас, ближе к закату, грохот выстрелов стих — и изможденные пищальники, насквозь пропахшие пороховой гарью, потянулись к своим бивуакам.

Пить хочется страшно! Во рту и в горле стоит сухая горечь — но я позволяю себе лишь единственный, хотя и щедрый глоток воды из бурдюка — тщательно смочив губы и прополоскав рот.

Так чувство жажды притупляется значительно быстрее — и на более длительный срок…

Хотя ведь обидно! Когда стоял по пояс в речной воде, мог бы и похлебать водицы… Правда, в реку уже попали тела татар, коих мы покрошили в засаде в первый день — ну, а теперь водичка из Рожайки сродни биологическому оружию.

Сколько человеческой крови в нее попало, сколько тел оказалось в реке…

Мысли текут вяло, медленно; голова стала чугунной — а веки слипаются сами собой. Хорошо бы сейчас поспать… Вот только стопы, исколотые сухой травой и колючками, и разбитые от камни во время подъема на высоту, гудят страшно. Хотя ведь внимание на них я обратил только сейчас… Обмотки-онучи слетели где-то на половине пути — так что теперь я просто провел ладонью по огрубевшей коже, очищая ее от впившегося в ноги сора. Обмыться бы — да где на это взять воду?