— Но как же может бояться смерти тот, кто уже давно мертв?

Воевода невольно отшатнулся назад. Столько было внутренней тоски и боли — и черного, неподъемного горя в словах Плещеева… Произнесенных при этом совершенно естественно — и даже буднично. Оба они немного помолчали — каждый думая о своем. Наконец, Юрий Иванович заговорил, тщательно подбирая слова:

— Награда за такое дело обещана немалая… Но есть ли у тебя еще кто, о ком мы можем позаботиться — и кому еще можно ее передать?

Охотник лишь отрицательно мотнул головой — но, подумав, впрочем, быстро поправился:

— Ежели только отцу Николаю из Владимиро-Сергеевского храма — он по справедливости сироткам раздаст… И пусть и впредь молиться батюшка за упокой души рабы Божьей Елены — и младенца Дмитрия. И прочих — он знает, о ком…

Заметив на лице воеводы тень замешательства и сомнения, Плещеев также быстро добавил:

— Удержал меня батюшка, когда я хотел на себя руки наложить. Убедил, что самоубийце никак не встретиться в Царствие Божьем с невинно убиенными, принявшими такие муки… А о сиротках он итак заботится, не покладая рук.

— Ну, значит решено, братец… Так и поступим. А догадываешься ли, что нужно будет сделать?

Немного подумав, Василий осторожно предположил:

— Ежели в одиночку поеду — стало быть, гонец. А если в один конец моя дорога… Стало быть, гонца должны перехватить?

Воевода согласно кивнул:

— Верно все разумеешь, братец… Когда Девлет-Гирей осаждал Тулу, Рязань, когда бился с Басмановым у Судьбищ — то каждый раз хана заставляла отступить лишь весть о том, что царь идет нашим на выручку. Стало быть… Стало быть, мы приготовим подметную грамоту от имени царя, обращенную к Воротынскому — и напишем в ней, что Иоанн Васильевич уже подходит на помощь к князю.

— Но грамота должна попасть в руки татарам…

— Верно. И тут у тебя два пути… Первый — сгинуть в бою. Путь более легкий и простой… Ведь с мертвого уже не спросить — а грамота есть грамота, печать царскую мы поставим. Вот только… Только выглядеть все должно естественно — увидел гонец татарский дозор, пытался бежать, да не смог. А там и последний бой принял…

— Понял тебя, воевода. Тогда, выходит, мой второй путь…

— А это, братец…

Воевода огорченно цокнул языком — но после выложил все без утайки:

— Сей путь тебе предстоит, ежели татары изловчаться тебя живьем взять. Тогда пытать тебя будут — страшно пытать! И каленым железом, и лошадьми рвать, и по живому резать… Сдюжишь ли, коли доведется принимать такие муки⁈

Юрий Иванович вперил в гонца строгий, требовательный взгляд умных серых глаз — на что последний, однако, лишь невозмутимо пожал плечами:

— Мое тело каждую ночь горит огнем — когда снится мне, что я вновь разгребаю завал из бревен горящих над телами родных… И по сердце моему как по живому режет, когда утром я вспоминаю, что кошмар сей всамомделишный. И что более я никогда уже не коснусь своей жены, и никогда уже не услышу смеха своего сына… Полно тебе, воевода, стращать. Для меня честная смерть есть избавление от мук!

После чего сын боярский вдруг густо покраснел второй половиной своего лица — и уже куда тише добавил:

— Да искупление за грехи…

Василий Плещеев не стал добавлять, что был опричником на службе царской — и участвовал в походе на Новгород. Где люди государевы в какой-то миг просто озверели от безнаказанности чинимого ими насилия… И что отец Николай по его просьбе читает молитвы за упокой и тех русских людях, кто сгинул от руки Плещеева.

Чьи имена он смог вспомнить…

А еще батюшка через верных людей помогает и новгородским сироткам — так и что награда будет весьма кстати.

Не стал также говорить Василий и о том, что был он ратником в полку опричного воеводы Волынского, разбитого внезапным ударом татар. И что бежал он тогда со всех ног, отчаянно надеясь спасти свою жизнь… Да убегая, сделал слишком большой крюк — вот и не поспел в Москву, когда начался пожар.

Жизнь-то свою он спас. А вот семью…

Теперь же каждый Божий день бывший опричник и душегуб на коленях кается за совершенные им беззакония и злодеяния. По многу часов кается, не чувствуя уже боли в онемевших ногах… И каждый день всем своим сердцем он горько сожалел, что не нашел в себе мужества сгинуть в неравной сече с крымчаками!

Но вот, как кажется, Василий вымолил свой шанс на искупление — и ныне летел вперед, подгоняемый воспоминаниями. Воспоминаниями последних дней — и событий порой куда более далеких, и страшных… Их хотелось бы предать забвению. Но Плещеев упрямо держал все в памяти, напоминая себе о случившемся — и о совершенном.

Он не боялся смерти… Нисколько. Но втайне очень страшился, что каты ханские все же сумеют развязать ему язык…

Татарский разъезд впереди показался внезапно. Десять всадников — быстро рванувших наперерез Плещееву. И сын боярский выдохнул с видимым облегчением — вот и крымчаки!

Впрочем, вслед за облегчением вдруг накатила злая, беспробудная ярость! Василий увидел врага, отнявшего его семью — и почуял вдруг острое желание схватиться с татарами, и рубиться с ворогом, покуда есть силы! Одного, двух… Сколько-то он заберет!

Поквитается за Еленку-то и Димитрия!

Пальцы левой руки уже стиснули рукоять сабли — но перед самым носом гонца вдруг пролетела птица. Обычная пташка небесная, причем мелкая — синица там, или воробей… Не разобрать. Но было это столь внезапно и неожиданно, что Василий отвлекся — и немного одумался…

И тотчас горькое раскаяние заполонило его душу — это ж надо! Чуть ли не запорол все дело! Ведь разве поверили бы татары грамоте гонца, бросившегося в одиночку на десятерых⁈ И разве доверил бы царь такую важную весть безумцу, рискующему собой в первой же стычке с погаными⁈

Ведь дело уже не только в собственной жене и в родном сыне… И даже не в мести за них — ибо пролитая Василием кровь поганых родным уже никак не поможет… Да и вряд ли порадует их в чертогах горних! Но вот ежели татары не отступятся и не уйдут в Крым, испугавшись царской рати — то опасность грозит уже всей Руси. И тогда в огне пожаров сгинут многие сотни, а то и тысячи жен и малых детей…

Коих также страстно любят их мужья и отцы — и будут также отчаянно оплакивать!

На самом деле мгновение замешательства гонца было недолгим. И когда татары заметили одинокого всадника, и поскакали в его сторону, Василий уже развернул коня… Горячо благодаря Господа за то, что удержал от дурости — послав ту мелкую пташку!

Не зря Василий каялся весь последний год за грехи свои… За злодеяния, совершенные в Новгороде — и трусость, проявленную в бою. Повернулся к Богу сын боярский, открыл сердце — и Господь он него уже не отступил…

— Гони, гони родимый! Немного хоть оторваться!

Но выводной конь, уже весь взмыленный от усталости, теперь скакал с явным трудом — и татары настигали их стремительно, неотвратимо… Слава Богу, что встретились с погаными на открытой местности, в поле! Сворачивать особо некуда — и прятаться негде… Ведь было бы странно, если бы спасающийся бегством гонец миновал бы хорошее укрытие, где удалось бы ему схорониться — иль оторваться от погони!

Нет, теперь только прямой путь, только вперед…

И все же в последние мгновения скачки душу Василия обожгло сожаление. Зеленая трава под копытами коня, теплый — и пряный от запаха луговых трав да цветов воздух, коим так сладко дышать… Ласкающие прикосновения солнца — и птичий крик в высоте! Нешто ничего этого больше не будет? Нешто Василию уже не увидеть мира Божьего⁈

Но стоило Плещееву лишь на краткий миг воскресить в памяти пожарище на месте отчего дома, как мгновение слабости миновало…

Рядом вдруг прожужжала татарская стрела, вонзившаяся в землю у задних копыт коня — и сын боярский удивленно оглянулся: неужели так быстро догнали⁈ Действительно, шагов пятьдесят осталось — не больше… Однако, после первого же срезня сзади послышался чей-то злобный, начальственный окрик — и скачущие впереди татары нехотя спрятали луки, взявшись за арканы.