Переход Даниила от разговора к горячей молитве не имел паузы — и был для меня столь внезапен, что я невольно опешил. Со стороны это виделось так: уверенный в себе, умелый и расчетливый воин вдруг очень четко понял — сегодня нам не выстоять. Без помощи свыше точно не выстоять… И вот теперь мои руки уже невольно затряслись.
Неудивительно впрочем — при виде настоящего людского моря, поднявшего за собой непроглядные клубы пыли! Темного, шевелящегося, грозного «моря» — и наползающего на наш лагерь хоть и медленно, но совершенно неотвратимо…
И куда делась моя прежняя уверенность в себе — да желание драться⁈ От последних слов пушкаря натурально повеяло могильным холодом… И я вдруг поймал себя на пугающей мысли: а что, если описанная в летописях решающая схватка приукрашена хронистами⁈ Что, если результат ее на самом деле был немного иным? В шестнадцатом веке противоборствующие стороны порой описывали результаты одних и тех же сражений с диаметрально противоположными выводами. Например, литовцы приписывали себе победу в битве при Шклове от 1581-го года — а наши хронисты утверждали о твердом успехе русской рати.
Но если не все так однозначно? Что, если победа в битве при Молодях есть не совсем победа — а поражение, после которого Девлет-Гирею просто не хватило сил взять Москву? Потери-то он понесет однозначно грандиозные… Но судя по людскому морю, на нас накатывающему, пороха положить всех басурман стрельцам и казакам точно не хватит. А когда начнется рукопашная, у врага будет по-прежнему двукратное превосходство… Даже если пищальники с пушкарями успеют перестрелять добрую треть татар и турок!
Но даже и окончательная наша победа вообще никак не гарантирует моего собственного выживания. Стрельцов я выручил в сече у Рожайки, накидал толковых мыслей в челобитную к государю — предвосхищая появление «полков нового строя»… Ну так и все — мавр сделал свое дело, мавр может уходить!
Только на сей раз уже с концами… Ни разу не слышал о цикличности «попаданств» от одного времени к другому — с одним и тем же героем.
Вот ведь засада…
— Приготовиться! — разнесся над лагерем крик воеводы. — Палить только по команде! Пушкари — к пищалям!
Это к каким таким пищалям? А впрочем… У нас же тут все подряд именуется пищалями — от аркебуз до пушек самых устрашающих калибров. Но все равно как-то непривычно…
Я покрепче перехватил рукоять бердыша — скользит, зараза, во влажных руках! А ведь сам же хотел, чтобы случилась решающая схватка… Но ведь а как иначе? Воды в эту страшную жару достается всего по несколько глотков — а чтобы накормить мужиков и поддержать их боеспособность, наши уже начали резать лошадей. Пока, правда, только тягловых, из повозок — но все равно, сам факт!
Ну и потом — кто-то пробовал есть жилистую, твердую и волокнистую конину? Не разваренную в шурпу и не колбасный вариант под названием «казы» –ведь там наверняка используется рубленное мясо… И даже не замоченную в рассоле, что размягчает мясо — вроде кисломолочки там или уксуса.
Нет, блин — полусырые куски мяса! Не то что даже обжаренные, а скорее обгоревшие на огне? Вот и вот…
Однако сейчас все эти временные трудности пребывания в осаде вдруг отошли на второй план — и уже не кажутся мне чем-то действительно сложным или опасным.
А вот перспектива решающей сечи насмерть, когда врагов в разы больше… Вот от нее меня откровенно потряхивает.
— Братцы! Для меня и рода моего честь биться за державу Русскую вместе с вами! Сдержим татар здесь! Не дадим ворогу прорваться! Себя не жалейте, други, басурман бейте смело! Христос с нами!
— Да-а-а-а!!!
Казаки и уцелевшие стрельцы громогласным ревом ответили на короткую, зажигательную речь воеводы Шуйского, проскакавшего за нашими спинами. Но одними только словами воевода сторожевого полка не отделался:
— Дети боярские, спешиться! Встаем к возам!
А вот это уже дело… Я поймал чуть повеселевший взгляд головы, с одобрением взирающего на сотни лучников, по команде Ивана Петровича двинувших к возам — впрочем, большинство ратников поместной конницы остаются в седлах, отодвинувшись назад, от стены табора. Часть, их, как кажется, даже оттянулась в тыл — спустившись по пологому склону холма, прикрытого лесом…
А между тем, янычары и татары добрались уже до берега Рожайки — и начали переправляться через запруженную телами реку. Очередной заряд трупной вони добрался до возов — и я даже немного порадовался, что сегодня утром мы не успели «поснедать»… Но вот когда сменился ритм барабанов — на куда более энергичный и резкий! — и густая линия янычар двинула вверх по склону, сердце мое невольно екнуло.
— Стрельцы — жда-а-ать! — Гольтяев отчаянно взревел, оглушив меня своим криком. — Подпускаем поближе — и бьем только по моей команде! А пищальники с гаковницами ждут пушкарей!
Ждать… Остается только ждать. А татары, между тем, все ближе… Уже слышен свист, отдельные ругательства и улюлюканья басурман. При этом у каждого из них в руках лук — и колчан на поясе, что перевешен за правую ногу…
Но степняки степняками — а вот строй турецких аскеров, облаченных в синие кафтаны и отрешенно ступающих вперед (держа при этом ритм и ногу!) пугает меня куда сильнее… Я вдруг невольно задался вопросом — а турки вообще понимают, что идут на смерть? Или так крепко верят, что в перестрелках мы израсходовали большую часть пороха⁈
Хотя какие там турки… Лица у всех славянские — светлые, пусть и хорошо загоревшие. В основе своей стрелки «новой пехоты» представлены русыми крепышами — или даже блондинами с серыми или голубыми глазами. Что, впрочем, неудивительно — ведь львиную долю их составляют болгарские или сербские мальчишки, отданные завоевателям-туркам как «налог крови»! Немало там и русских, и польских мальчишек, угнанных в рабство татарами… Впрочем, в большинстве случаев именно русских — ведь в шестнадцатом веке славянское население Подолии, Северских земель и Киевского воеводства в составе Речи Посполитой именовалось именно русинами. И шляхта местная была русской по крови (а до семнадцатого столетия — и по вере).
Это уже потом всякие Вишневецкие и иже с ними стремительно ополячились — во многом, кстати, благодаря деятельности иезуитов…
Но почему такие пустые глаза? Словно янычары пребывают не на поле боя — а где-то глубоко в себе? Невольно мне вспомнился орден хашашинов из Аламута… И ведь действительно, у янычар с асасинами много чего общего, если разобраться! Промытые с детства мозги — и влияние суфийского ордена Бекташи на идеологическую подготовку в корпусах «ени чери», что вполне можно назвать этакими «монастырями». И чего бы тогда не умереть в бою, если твердо знаешь, что погибаешь за правое дело — и что в посмертии тебя ждут дивные яства и прекрасные девы?
Особенно, если в жизни тебя заставляют придерживаться строгого целибата…
Турецкие барабаны вновь изменили ритм — как только дистанция между нами и врагом сократилась до полутора сотни метров. Янычары прекратили маршировать — встав плотной, непроницаемой стеной… Затем послышались протяжные команды — и турки принялись синхронно ставить бердыши в качестве подпорок, укладывая на них мушкеты.
А одновременно с тем из-за спин янычар в воздух вдруг взвились сотни стрел… Столь густо летящих, что татарские срезни будто закрыли собой само небо!
— Стрельцы — жде-е-ем!!! Пищальники с гаковницами — равняйтесь на пушкарей!
Но не успел еще стихнуть крик Гольтяева, как позади нас послышался утробный рев боевого рога:
— Огня-я-я-я!!!
Зычный приказ помора раздался, едва затрубил рог — совпав с точно такими же командами пушкарских голов, держащих оборону… Я еще успел уловить краткий миг шипения пороха — а потом по всей линии грохнуло так, будто сама земля дрогнула под ногами!
— А-а-а-а-а…
Перебивая «вату» в ушах, с вражеской стороны послышался страшный, но уже знакомый крик покалеченных картечью… Однако и в ответ грохнул залп турок — пусть не такой гулкий, но все еще довольно мощный!
