Устав от воспоминаний, я торопливо натянула старенькую шубку и вышла из дома. Морозец мягко укусил щёки и нос, принес небольшое успокоение в гудящую голову. Я несколько раз обошла дом круго́м, а потом, не знаю зачем, пошла по дорожке прочь от коттеджа. Брела, глядя под ноги, пока не налетела на высокую мужскую фигуру. Испуганно шарахнулась в сторону, но меня уже схватили в объятия и раздался шёпот:

— Тише, тише, это я… — и следом слова, которые я не хотела больше слышать. — Люблю тебя. Слышишь, Васёна?

Игнатий Брэдсторм

Вокруг падал снег — крупный, пушистый, он опускался на наши плечи, на волосы Васёны, застревал в ресницах и тут же таял от жара наших тел. Где-то вдали ухнул филин, на небе замигали звёзды.

Мы стояли обнявшись: я крепко прижимал Васёну к себе и никак не мог поверить, что это происходит наяву. Целовал её, не сопротивляющуюся, податливую и нежную, и чувствовал, как тает во мне семилетний лёд отчаяния. Васенины ресницы дрожали и намокали от слёз — солёных, горячих, живых.

— Не плачь, — прошептал я, с трудом отрываясь от её губ. Больши́м пальцем стёр тёплые дорожки с её щёк. — Только не плачь, девочка моя… Я здесь. Я больше никогда тебя не оставлю.

Где-то вдали опять ухнул филин — протяжно, одобрительно, будто благословлял, и я снова припал к губам своей женщины. Как же я соскучился по её вкусу. По тому, как она тихо всхлипывает в поцелуе, как доверчиво льнёт ко мне, как дрожит в моих руках, будто боится, что я снова исчезну. Её губы — прохладные, чуть припухшие от мороза, пахнущие мятой и той особенной, только Васёне присущей сладостью. Я готов был целовать их вечность, забыв обо всём на свете.

Я уже забыл, где мы, забыл, что вокруг ночь, мороз и мы стоим на заснеженной дорожке. Забыл, что мы вообще когда-то расставались. В этом сказочном мире были только мы двое и наше дыхание, смешивающееся в морозном воздухе. Только её руки, обнимающие мою шею, и сердце, бьющееся в унисон с моим.

И вдруг в грудь мне решительно упёрлись ладошки. Сначала я не понял — подумал, Васёна просто хочет теснее прижаться, спрятаться от всего мира. Но она толкнула сильнее, жёстче, требуя отстраниться. Я послушался — перестал целовать, но руки не разжал. Не мог, боялся, что если выпущу, то снова её потеряю. Боялся, что это сон, и сейчас я проснусь в своей комнате королевского замка, где снова буду один.

Васёна подняла на меня глаза. В свете ночи они казались чёрными, глубокими, как бездна, и в них полыхал гнев.

— Что, Ваше Высочество, снова решили поразвлечься со мной? — процедила она сквозь зубы. — Принц захотел осчастливить своим вниманием бедняжку-преподавательницу из провинциальной академии? Вы заскучали и вам требуется… развлечение?

Я покачал головой, не сводя глаз с ее лица. Провел конкиками пальцев по нежной щеке. Она отдёрнулась, пытаясь отстраниться, но я не позволил. Удержал, коснулся скулы, убирая выбившуюся прядь.

— Васёна, не говори глупостей. Я тебя люблю. И… — горло неожиданно сжалось, и пришлось прокашляться, чтобы продолжить. Слова давались с трудом, будто я признавался в каком-то страшном преступлении. — И наших детей, кажется, тоже. Марк и Лили — мои дети, ведь так? Маленькие принц и принцесса Брэдсторм, которых ты скрывала от их отца.

Даже в темноте, сквозь морозную дымку и падающий снег было заметно, как Васёна побледнела. С лица схлынула краска, губы приоткрылись, зрачки расширились, глаза стали огромными, бездонными. Она смотрела на меня так, будто я ударил её по лицу.

— Я… Я не скрывала… Ты бросил меня, а я… — срывающимся голосом произнесла она.

— Я не бросал… Я был далеко. Писал тебе, но ты не отвечала, — начал я объяснять, но Васёна не стала слушать. Глаза у нее наполнились слезами. Она с силой толкнула меня в грудь, вскричала в отчаянии: — Пусти! — и в этот момент со стороны учебных корпусов раздался взрыв.

Небо полыхнуло алым — так ярко, что на несколько секунд стало светло, как днём. Багровый столб пламени ударил вверх, пробил облака, разорвал ночь в клочья. Земля под ногами вздрогнула, качнулась. Жалобно зазвенели стёкла в наших с Васёной коттеджах, где-то с грохотом рухнуло что-то тяжёлое. Послышался знакомый низкий гул — так набегает магическая ударная волна…

Я инстинктивно прижал Васёну к себе, резко развернулся, прикрывая её своим телом. Она закричала и рванулась, пытаясь выскользнуть из моих объятий.

— Дети! Игнатий, мне надо к детям! Они одни!

— Нельзя! — рявкнул я, перекрывая нарастающий гул. Прижал её ещё крепче, фиксируя, не давая вырваться. — Они под защитой стен, а тебя размажет! Ты погибнешь, даже не добежав до крыльца!

— Мне всё равно! — она билась в моих руках, как птица в силках. — Это мои дети! Я должна быть с ними!

Ещё несколько секунд она трепыхалась в моих руках, и тут нас накрыло. Воздух спрессовался, стал твёрдым, словно камень. «Багровая пекель», плотная, горячая, обжигающая даже сквозь защитный кокон, ударила меня в спину…

В глазах потемнело, в ушах раздался звон и по виску потекла тёплая, липкая струйка. С трудом, но я удержался на ногах и не выпустил обмякшую в моих руках Васёну.

Волна покатилась дальше, врезалась в густую стену леса и рассы́палась снопами алых искр, выжигающих в снегу глубокие черные оспины. Только после этого я повернулся: в нескольких сотнях шагов от нас полыхал учебный корпус Академии, и оттуда доносились крики.

Васёна

Игнатий выпустил меня из своих объятий только когда магическая волна промчалась и осыпалась на кромке леса.

— Пошли, провожу тебя, — произнёс отрывисто. Взял меня за руку и быстро повёл к дому.

— Что это было⁈ — вскричала я, на ходу оглядываясь на зарево пожара возле учебных корпусов.

— Магический взрыв. Судя по всему — рукотворный.

— Там же люди! — выдохнула я. Страх за детей ещё острее ударил под сердце. Я вырвала свою руку у Игнатия, и оскальзываясь и оступаясь побежала к дому — только бы они были живы!

На крыльцо я влетела, практически ничего не соображая от ужаса. Рванула на себя дверь, ожидая услышать плач и испуганные крики, может быть, стоны. И замерла на пороге — в доме было тихо и… мирно, словно никакого взрыва и не было!

Из кухни неспешно вышел Олаф, посмотрел на меня озадаченно. Сел и начал вылизывать заднюю лапу, показывая, что удивлён моим заполошным видом.

Не веря своим глазам и ушам, я ринулась к спальне детей. Распахнула дверь и облегченно выдохнула: Лили и Марк сладко спали в своих кроватках. При свете ночника я поражённо рассматривала совершенно целые стёкла в их комнате. Ведь они выходят на ту сторону, откуда пришла волна магии, значит, должны были первыми разбиться. Но оказались совершенно целыми!

— Спят? — раздался шёпот над моей макушкой. Неслышно ступая, Игнатий дошёл до стоящих рядом кроваток. Наклонился, рассматривая спящих детей. Потом наклонился и поцеловал их в маленькие лобики, сначала Лили, потом Марка. Не знаю почему, но мне снова захотелось плакать…

— Почему… здесь всё в порядке? — спросила я, когда Игнатий вывел меня из детской и закрыл за нами дверь. — Я думала, в доме всё снесёт взрывом, но даже окна целы!

Вместо ответа Игнатий обнял моё лицо ладонями, наклонился и быстро поцеловал в губы. Продумал и ещё раз поцеловал, уже чуть дольше.

— Я вечером немного зачаровал окна и дверь твоего коттеджа, Васёна. На всякий случай, — и снова поцеловал, теперь совсем долго. И сладко. А я была в таком изумлении от его слов, что даже не возразила! Зачаровал окна и двери? Он думал о нашей безопасности⁈

— Мне нужно идти, — сказал Игнатий с сожалением в голосе, когда отпустил мои губы. — Не выходи никуда из дома, поняла? Я не знаю, что ещё может случиться, а здесь безопасно.

— Но я не могу! Раз дети в порядке и спят, я должна пойти туда, к академии. Вдруг там раненые и потребуется моя помощь, — возразила я, заглядывая Игнатию в глаза.