— Это опасно, Васёна! Могут быть новые взрывы, поэтому, пока мы не разберёмся с тем, что произошло, ты никуда не выходишь! — отрезал Игнатий. Я поразилась, как быстро он превратился из нежного мужчины, минуту назад целовавшего детей и меня в… принца Игнатия Брэдсторма. Мужчину, привыкшего отдавать приказы и уверенного, что их будут выполнять неукоснительно.

— Это неправильно! — ощетинилась я. — Я лекарь, может быть не самый сильный, но кое-что могу.

— Васена, ты никуда не выходишь из дома, понятно⁈ — голос Игнатия потяжелел. — Береги детей. — Наклонился, быстро коснулся моих губ, повернулся и вышел. А я осталась в растерянности смотреть на закрывшуюся за ним дверь.

Прошлась туда-сюда по кухне. Заварила себе успокаивающий чай и даже в кружку налила, но выпить забыла. В голове царил сумбур, а в душе возмущение — как Игнатий посмел сказать, что я его бросила⁈ Ещё этот упрёк, что скрывала от него детей! Ведь сам, сам забыл обо мне, а теперь появился, предъявляет претензии ещё и целовать меня смеет так, словно ему позволено это делать! Запретил пойти к месту взрыва, чтобы помочь пострадавшим. Словно право на это имеет! А я тут ходи и места себе от волнения за коллег и адептов не находи. Ведь знаю, что в таких ситуациях, как сейчас, каждые руки на счету, каждый целитель нужен!

Злость во мне забурлила, словно варево из черемычи в котле: из-под крышки рвётся пена и острый, выедающий глаза запах — кто он такой, этот Игнатий Брэдсторм, чтобы мной распоряжаться⁈

Не выдержав, я прижалась носом к окну в спальне детей, пытаясь рассмотреть, что происходит в академии. Пожар, ещё недавно яростно раскрашивавший небо алым, явно пошёл на спад. Во всяком случае, сейчас в том месте я видела только отдельные всполохи. Ещё мне мерещилось, что в небе над горящим зданием летают драконы. Но, возможно, это мне только казалось.

Покусав в волнении губы, я оглянулась на Лили и Марка — спят крепко, словно отвар сон-травы выпили. Перевела взгляд на небо — до рассвета есть время, значит дети ещё часа три проспят, не меньше. Но если вдруг пораньше глазки откроют, ничего страшного. Они у меня самостоятельные: умоются, оденутся и даже позавтракают без маминой помощи. А Олаф за ними присмотрит, конечно.

— Я пойду, узна́ю, что в академии творится и не нужна ли моя помощь, — шепнула внимательно глядящему на меня фамильяру. — Постараюсь вернуться как можно быстрее.

Оделась, вышла на крыльцо. Не успела даже закрыть за собой дверь, как получила сильнейший удар по затылку, оправивший меня в беспамятство.

Васёна

Сквозь муть в голове пробился жалобный шёпот: «Мама! Мама!».

Я распахнула глаза и несколько секунд пыталась понять, почему мне так холодно и жёстко лежать. Ещё больно в затылке… Смотрела на тёмно-синее небо, усыпанное крупными, мигающими звёздами и не могла понять откуда они взялись? Ведь совсем недавно падал снег и небо было затянуто тучами…

«Мамочка! Нам страшно! Забери нас отсюда!» — повторился шёпот, и я сама не поняла, как оказалась на ногах. Мир качнулся, в затылке запульсировала острая боль, но я уже бежала к дому.

— Лили! Марк! Дети, где вы⁈ — закричала в ужасе, переступая порог. Влетела в спальню детей и замерла, схватившись за стену, чтобы не упасть — кроватки были пустыми.

— Нет, — выдохнула, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Нет, нет, нет…

Выбежала из комнаты, заметалась по дому, заглядывая в каждый угол, в каждый шкаф, в безумной надежде, что дети просто решили разыграть меня и спрятались. Потом замерла посреди кухни, позвала:

— Олаф! Олаф, где ты?

В ответ ветер стукнул в ставни, и где-то в лесу заухал филин. Я с силой вонзила ногти в ладони, чувствуя, как острая боль приводит меня в чувство и заставляет отступать панику.

— Я должна быть спокойной, — произнесла вслух. — Я должна быть сильной. Только тогда я смогу спасти детей.

Сделала глубокий вдох, медленный выдох и разжала ладони. Посмотрела на кровавые полумесяцы, оставленные ногтями, и вытерла руки о подол платья. Мысли прояснились, отчаяние отступило, уступив место расчётливой решимости. В памяти всплыли слова мамы: «Настоящая ведьма, не та, что кричит громче всех, а та, кто в страшный час умеет сделать твёрдый шаг».

Я развернулась и пошла к двери из дома.

Возле самого порога мой взгляд зацепился за что-то белое на тёмных половицах. Я наклонилась и коснулась пальцами подтаявшего, но хорошо различимого снежного отпечатка мужского ботинка. Не очень большого, с характерным рисунком… Зубы сами собой сжались так, что скулы свело судорогой — я тебя убью, тварь!

Взяв фонарь, висевший у двери, я вышла из дома. Холод ударил в лицо, обжёг щёки, защипал в носу. Я глубоко задышала, приказывая себе не срываться, не терять голову, но зубы предательски стучали — то ли от мороза, то ли от животного страха, что поселился в груди с той секунды, когда поняла, кто забрал моих детей.

Я повернулась лицом к академии, туда, где всё ещё светились багровые отблески пожара. Закрыла глаза и позвала, пытаясь нащупать тонкую нить, когда-то связавшую меня с Игнатием:

— Дракон, ты нужен здесь. Твои дети в беде!

Ответом мне стало глухое молчание, да издевательское уханье филина, убивающее последнюю надежду. Я открыла глаза и вдруг заметила странное дрожание воздуха между моим домом и корпусами академии.

Сделала к нему несколько шагов, пытаясь понять, что это, и всё — дальше меня не пускала какая-то сила. Чувствуя, как внутри всё обрывается, ударила по невидимому препятствию кулаком. Потом ещё раз, и ещё, пока руку не прострелило острой болью отдачи. Только тогда отступила: мой дом и коттедж Игнатия от остальной части академии отделял магический барьер.

Это был ментальный и звуковой щит высшей пробы — я сразу узнала эти вибрации, едва уловимые искажения пространства, которые меня учили распознавать ещё на первых курсах академии. Я могла кричать сколько угодно, могла звать, но меня никто не услышит, и не увидит. Ни Игнатий, ни охрана академии, ни случайный прохожий.

Я осталась одна со своей бедой. И я была единственнойя, на кого могли рассчитывать мои дети…

Сглотнув подступивший к горлу тугой комок, я медленно пошла вокруг дома, низко опустив фонарь к земле. Снег искрился в свете магического огня, отбрасывал длинные, пляшущие тени, играл бликами на сугробах. Красиво…

То, что я искала, оказалось за сараем, в котором хранились детские санки и коньки, коробки со старыми игрушками и разная утварь, оставшаяся от прежних жильцов дома — почему-то рука не поднялась выкинуть эти вещи.

Отпечатки двух пар ног, хорошо различимые в свете фонаря, шли от задней стенки сарая, и тянулись в сторону леса. Следы не успело замести снегом, края их были острыми, еще не оплывшими. Значит, прошло не больше часа, может быть, даже меньше.

Параллельно с человеческими следами, чуть в стороне, вилась цепочка маленьких, частых отпечатков кошачьих лап. Значит, Олаф пошёл за ними…

Я подняла фонарь выше и сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. За двумя парами человеческих следов тянулась широкая неровная борозда, будто по снегу волокли большой, тяжёлый мешок.

Зажав рот рукой, чтобы не закричать, я повернулась и пошла к дому…

Васёна

Я пошла к дому, стараясь не думать о том, что увидела. Не думать о широкой борозде за двумя парами следов. Не думать о том, что мои дети сейчас там, в лесу, в этой проклятой волокуше, испуганные и замерзшие. Сейчас мне нужны спокойствие и трезвая голова.

В спальне я стянула платье, оставшись в нижней рубашке, и рванула на себя дверцу шкафа. Достала мужские брюки, которые надевала зимой в лес и на горку с детьми. Теплую рубашку из шерсти быкояка. Высокие сапоги на меху — в них нога не промокнет и не замерзнет даже в самый лютый холод. Короткий тулупчик, вязаная шапка, та самая, про которую Лили говорила, что я похожа в ней на «лесную бабу».