К особняку Бойкова я вернулся, но проситься к графу на этот раз не стал.

— Объедем парк, — велел я Грачу. — По аллеям, вдоль ограды, не торопясь, чтобы никто не заметил подвоха.

Грач свернул в ворота парка, и сани медленно покатили по широкой аллее, расчищенной для графских выездов. Зимой гуляющих здесь почти не было, только у главного входа мальчишки катались с горки.

Я по очереди прислушивался к деревьям парка. Отвечали они неохотно: зимний сон держал их крепко, и каждое моё касание будило деревья лишь на несколько мгновений. Ничего особенного старые липы не видели, кроме стражников на дорожках за оградой да ворон на ветках.

Мы обогнули особняк слева, потом свернули на дальнюю аллею позади особняка, где ограда шла вплотную к хозяйственным постройкам. Здесь было безлюдно и глухо: ели стояли густо, снег под ними никто не расчищал, и из-за ограды торчали крыши сараев и конюшен.

— Не нравится мне это место, — негромко сказал Грач. — Точно что-то дурное здесь происходит, барин. Не могли наши так просто пропасть.

— Не могли, — согласился я, продолжая прислушиваться к деревьям.

Мы проехали вдоль задней ограды почти до конца аллеи. Мне уже начало казаться, что моя затея бесполезна и деревья здесь не скажут мне ничего.

И тут корни старой ели у самого забора услышали звон разбитого стекла.

Звук пришёл снизу, из-под фундамента хозяйственной постройки, глухой и короткий. Потом звякнуло ещё раз, потише: осколок упал на камень.

— Стой, — шепнул я Грачу, и сани замерли.

— Там они, барин? — одними губами спросил Грач.

— Сейчас узнаю. Не шуми.

Я изо всех сил потянулся сознанием к ели. И она образами передала мне всё, что уловила под землёй. Под постройкой обнаружилась каменная пустота. В ней теплилась живая аура, а рядом стояли мелкие сосуды, и в каждом билась своя крошечная жизнь.

Это были наши банки, и головы звероловки в них всё ещё жили. Тут и гадать нечего!

Вдруг я пожалел, что не взял с собой Виктора. С ним проложить ход под стеной было бы в разы проще. Только я и представить не мог, что в Волгине мне придётся рыть подземные ходы под графским особняком. Но Виктора рядом не было — придётся справляться самому.

Я выбрал место у ограды, где ель подходила ближе всего к постройке, и позвал её корни.

Откликнулись они далеко не сразу, и мне пришлось звать их трижды, истратив много энергии. С каждым толчком второго сердца я чувствовал, как убывает запас силы. Корни медленно поползли вниз и вбок, раздвигая промёрзший грунт, и я держал их, не давая уснуть.

В висках у меня застучало, пальцы на ограде онемели от холода. Грач молча сунул мне в свободную руку флягу, и я сделал глоток, не отрываясь от работы.

— Долго ещё, барин? — спросил он вполголоса, поглядывая в оба конца аллеи.

— До ночи, не меньше, — ответил я. — Зимой корни еле ворочаются, а земля здесь промёрзла на аршин.

Грач кивнул и отвернулся, заслоняя меня собой от дорожки.

— Эй! Вы там!

По аллее к нам шли двое стражников в тех же тулупах поверх мундиров. Шли они быстро, и один на ходу уже снимал с плеча ружьё.

На всё про всё у меня оставалось несколько мгновений. Корни ели сплели над входом плотный настил, и соседние деревья по моей просьбе стряхнули на него снег с нижних лап. Когда стражники подошли, на месте входа лежал обычный сугроб, ничем не отличимый от прочих.

— Это территория графа: у построек находиться не положено, — строго сказал старший из них, подойдя к саням вплотную. — Нечего здесь стоять. Уезжайте.

— Хорошо, уедем, — легко ответил я.

— А что вы здесь делали? — второй подозрительно покосился на свежий сугроб.

— Просто гуляли. Деревья здесь красивые и очень умные. Как друид, оценил.

Стражники молча переглянулись между собой, и старший поморщился. Верить мне они не спешили, но и расспрашивать дальше не стали. Второй напоследок пнул сугроб сапогом, и снег с него осыпался комьями. Корни выдержали, и я не дал себе даже моргнуть.

Про барона-друида из-под Волгина слышал каждый. Спорить со мной о деревьях стражники не решились.

Грач развернул сани, и мы выехали из парка. Графские деревья тем временем продолжали работу: корни ели ползли под землёй всё дальше, туда, где звенело стекло.

— Вернёмся ночью, — сказал я Грачу, когда парковые ворота остались позади.

— А ежели там не наши, барин? — Грач обернулся ко мне с облучка.

— Наши.

Вечер мы скоротали у Прохора Саввича — в тепле, за сытным ужином. Купец накормил нас щами, ни о чём не спрашивая, и уложил отдыхать в тёплой комнате при лавке.

Перед этим он всё-таки привёл ко мне внуков, двух мальчишек и девочку. Я проверил каждого чутьём прямо в сенях. Искр ни в одном не оказалось, и Прохор Саввич облегчённо прижал руку к груди, поминая Житеня.

Глубокой ночью мы с Грачом вернулись к парку пешком. Мороз к ночи окреп, и снег под ногами хрустел так громко, что мы старались ступать по чужим следам. Сани оставили у купца, чтобы скрип полозьев не разбудил караульных.

— А если снова поймают, барин? — шёпотом спросил Грач, когда мы свернули с главной аллеи в тёмный ельник.

— Не должны, — ответил я. — Стражники по ночам ходят за оградой, а в дальний ельник не заглядывают. Я слышу их шаги через липы.

Сугроб под елью лежал нетронутым, каким мы его оставили. Я коснулся его ладонью, и корни под снегом разошлись, открыв чёрный лаз.

Ход дорыли совсем недавно, и корни ещё шевелились в нём, заканчивая последние участки. Зимой рыть приходилось медленно: в чужом городском парке они были куда менее подвижны, чем в моём лесу. Землю корни раздвигали и сами же уплотняли стенки хода, переплетаясь вдоль сводов.

— Ты караулишь здесь, — велел я Грачу. — Если кто появится, свистни один раз, коротко.

— Понял, барин.

Грач встал в тени ели, и рука его легла на жезл артефакта у пояса.

Я опустился на колени и полез в лаз. Внутри было тесно и темно, пахло мёрзлой землёй и еловой смолой. Корни оплетали свод и стены, и я полз вперёд, нащупывая ладонями каждый изгиб.

Ход шёл от ели под оградой, пересекал двор и уходил под фундамент постройки.

Посередине корни просели под тяжестью земли, и мне пришлось подпереть свод, влив в них ещё силы. Второе сердце к этому часу билось вяло и глухо, и каждая капля давалась мне с трудом.

Где-то наверху послышался скрип снега под сапогами караульного. Я лежал в ходе неподвижно, пока они не удалились к дому.

У самой стены корни остановились, оставив до неё несколько вершков земли, чтобы с той стороны никто ничего не заметил.

Я прижался ухом к мёрзлой земле и прислушался к тому, что творилось по ту сторону кладки.

За стеной разговаривали двое, негромко и устало.

— Он нас найдёт, — сказал женский голос.

— Не найдёт, успокойся уже, — отвечал мужской. — Сдались мы ему. Новых целителей найдёт.

Тогда я велел корням прорвать оставшуюся стену.

Они упёрлись в кладку разом, со всех сторон, и старый раствор между камнями посыпался струйками. Два камня вывалились внутрь с глухим стуком, и в проломе забрезжил тусклый свет.

— Как это не сдались? — хмыкнул я в пролом. — Вы мне ещё долг не отдали.

В темнице за проломом сделалось совсем тихо. Потом Варвара вскочила с пола, и в свете огарка я увидел, что она улыбается во весь рот.

Я расширил пролом, пролез внутрь и выпрямился, стряхивая с плеч мёрзлую землю.

Передо мной было полутёмное помещение с низким сводом, темница под хозяйственной постройкой. Единственным источником света был огарок свечи на перевёрнутом ящике, а у дальней стены темнела дверь, окованная железом.

Вдоль стены стояли ящики с банками, те самые, которые близнецы везли из поместья. Солома в них отсырела и слежалась, но стекло было цело. Головы в растворе лениво шевелились, живые и целые.

У стены валялась разбитая вдребезги банка. Раствор из неё растёкся по камню мутной лужицей, а голова среди осколков уже не шевелилась.