— Это ж получается, меня мои же люди предали, — осознал он наконец.

— Да, — ответил я. — Но думаю, что не все.

Я взял со стола свежую газету, которую Грач привёз утром из города, и развернул её перед графом. На первой полосе крупными буквами сообщалось, что его сиятельство после похищения до сих пор не найден.

Ниже, мелким шрифтом, стояло, что управление владениями графа временно переходит в руки его советника, Модеста Павловича Засекина.

Граф прочитал заметку и тут же перечитал её снова. Газета задрожала в его руках и тихо зашуршала в тишине горницы.

— Это я подозревал, — проговорил он глухо. — Но не хотел верить. Даже не думал, что он зайдёт так далеко. С детства ведь дружили.

Я молча сжал его плечо.

— Мне жаль.

— Нет, — мотнул головой граф и отложил газету на одеяло. — Я уже не раз обещал себе не жалеть врагов. В этот раз не буду.

Граф откинул лоскутное одеяло и поднялся с кровати. Ноги его подогнулись, и граф ухватился за край печи, но на ногах устоял. Потом оглядел себя, заросшего щетиной и в чужой застиранной рубахе, и поморщился.

— Надо привести себя в порядок.

— А дальше что? — спросил я.

— Дальше я наведу порядок иного рода, — граф выпрямился, и голос его окреп. — Вы не переживайте, барон. Можете ехать домой.

— Думаю, лучше остаться. Смогу вам помочь.

— Нет, — отрезал граф. — Вы будете только мешать.

Я помолчал, глядя на его упрямо сжатый рот. Спорить с ним сейчас было бесполезно, и по его лицу я видел, что решение он принял ещё тогда, когда читал газету.

— Хорошо, — сказал я. — Но остатки противоядия всё ещё лежат в темнице. Его нужно раздать по больницам… если его ещё не уничтожили.

— Сделаю сразу же, как туда попаду, — кивнул граф. — И будьте добры, последняя просьба.

— Да?

— Отправьте одну телеграмму.

— Для кого, позвольте поинтересоваться?

— Для графа Вавилова. Из соседней губернии.

Я кивнул, взял со стола карандаш и принялся записывать под его диктовку.

Домой я вернулся в тот же день. Грач отвёз телеграмму в город к полудню, а уже через несколько часов над заснеженным полем за садом Аникея показались птицы. Граф попросил военной поддержки у друга и соседа, и Вавилов прислал ему часть своей гвардии, в которой были маги.

Самым удивительным было то, как быстро они добрались. Дорогущим порталом на этот раз никто не пользовался. Гвардейцы прилетели на сизокрылах огромных птицах, каждая была размером с доброго коня.

Они снижались кругами, одна за другой, и снег под их крыльями взлетал до самых верхушек яблонь. На спинах птиц в высоких сёдлах сидели по двое, пристёгнутые ремнями.

Обычному человеку я бы не позавидовал, вздумай он лететь по такому морозу через полгубернии. Маги всё-таки были покрепче, и спрыгивали они в снег бодро, сразу строясь в две шеренги.

Аникей смотрел на всё это из-за занавески и держался рукой за сердце.

Граф вышел к ним сам, в тулупе Грача и с непокрытой головой. Офицер с седыми усами отдал ему честь и доложил, что его сиятельство граф Вавилов шлёт поклон и ждёт распоряжений.

Уже поставив ногу в стремя, граф обернулся ко мне.

— Этого я не забуду, барон, — сказал он. — Ни вам, ни вашим лекарям.

Через четверть часа сизокрылы поднялись над садом и взяли курс на Волгин, и снег, поднятый их крыльями, ещё долго оседал на яблонях.

Как я узнал позже, через час гвардейцы окружили поместье Бойкова. Командовал ими сам граф.

Вскоре уехали и мы. В сумерках сани въехали в ворота поместья.

За ужином Степан внёс большое блюдо с жарким, от которого поднимался пар. Лиза сидела справа и молча подкладывала мне хлеб.

— А граф? — спросила она негромко, пока близнецы спорили о чём-то своём.

— Граф наводит порядок, — ответил я. — Без нас.

Лиза кивнула и больше ничего не спросила, только коснулась под столом моей руки своими прохладными пальцами.

— Никогда не забуду эту поездку, — сказала Варвара, отложив вилку.

— Ещё бы, — пожаловался Вениамин. — Я чуть не окоченел в этом леднике.

— Нет, не в этом дело, — Варвара даже раскраснелась. — Птицы. Болезнь. Целое приключение. И в итоге мы смогли помочь людям. Разве не ради этого мы рождены целителями? Разве не в этом наша судьба?

— Опять ты в какую-то философию ушла, — хмыкнул Вениамин и потянулся за солью.

Я улыбнулся и насадил на вилку картошку, но замер, не успев донести прибор до рта.

Лес прислал образ внезапно. Тёмная фигура в балахоне угодила в ловушку. Та впитала всю её энергию. И рядом теперь лежало пустое тело.

Я невольно улыбнулся.

Но затем окно в столовой распахнулось настежь, и створки ударились о стены. На подоконнике сидела Ярина, поджав под себя ноги.

— Дубровский.

Голос принадлежал друидке, но звучал совершенно чужим: низким и хриплым, с непривычной для Ярины жёсткостью. Этот голос я узнал с первого слова.

Ярина спрыгнула с подоконника на пол. Серая кора на её левом предплечье, которую она всегда прятала под рукавом, расползлась до самого запястья и пошла дальше, к пальцам.

— А ты никогда не задумывался, почему я оставил эту девочку в живых?

Она подошла к столу, двигаясь плавно и неторопливо. Лиза побелела и вцепилась пальцами в край скатерти, а Вениамин так и застыл с солонкой в руке.

Ярина взяла со стола нож для мяса и приложила его лезвием к собственному горлу. Из-под лезвия выкатилась капля крови.

— И что мне стоит доделать начатое до конца? — спросила она.

Я встал из-за стола и вскинул ладонь, останавливая всех, кто уже потянулся с места.

— Доделывать ты не будешь, — жестко ответил я. — Потому что это твоя единственная связь с внешним миром. Ты уже мёртв.

Тот, кто говорил через неё, долго молчал. Нож у горла Ярины не шелохнулся, и глаза её смотрели на меня не мигая.

И я не блефовал.

— Ты хочешь жить? Ты хочешь бессмертия? — серьёзно продолжил я. — Оставь эту девочку. У меня есть для тебя вариант получше.