— Скажете, что от меня, — велел я. — Он поймёт.

— Сделаю, барин, — купец прижал ладонь к груди. — Сам поеду. Заодно своих людей там вылечу. Благо, теперь есть чем.

Сначала графа снесли к саням, потом везли до дома Аникея, и дорога далась тяжело. Главными улицами мы не поехали, Грач повёл сани задворками и просёлками.

Близнецы сидели по обе стороны от графа и держали его, а сани кидало на каждой колдобине.

Дважды его трясло так, что Вениамин наваливался на него всем телом. Оба раза я клал ладонь ему на грудь и отдавал всё, что успевал скопить за дорогу, лишь бы поддерживать графа ещё немного, пока источник снова не наполнится. Целители тоже помогали чем могли.

К дому изгоняющего мы подъехали уже глубокой ночью. Аникей услышал нас и вышел на крыльцо с лампой, в наброшенном на плечи армяке. Узнав графа на наших руках, он застыл на верхней ступеньке, и лампа в его руке мелко задрожала.

Мы внесли графа в горницу и опустили на лавку у печи. Аникей вошёл следом и уставился на хозяйкин чепец, который я так и не успел снять.

— Сам граф, — прошептал он. — Ты хоть понимаешь, что это значит, барон? Узнает он про ремесло моё, и всё. Пропал я.

— Тише говори, — ответил я.

Аникей сразу замолчал и оглянулся на тёмное окно. Граф на лавке застонал и повернул голову к печи.

— Навряд ли он это вспомнит, — продолжил я тише. — Его нужно спрятать на несколько дней, пока яд не выйдет. Потом он сможет разобраться со всем сам.

— Ты не можешь просто так пользоваться моим домом для своих дел, — Аникей поставил лампу на стол.

— Разве я мало для тебя сделал?

Я кивнул на дверь в дальнюю комнату. Оттуда на шум уже вышел Листратов, в рубахе и накинутом на плечи сюртуке, а за его спиной в полумраке стоял Вельский.

Аникей обернулся к ним, и плечи у него опустились.

— Немало, — неохотно признал он. — Смогли всё-таки придумать, чтобы сад летом жизнь запасал. Столько, чтобы на всю зиму хватило.

— Работа сложная, — добавил Листратов. — Придётся мне здесь задержаться на пару недель.

Я кивнул ему, соглашаясь.

— Покажи, куда графа положить, — велел я Аникею.

Изгоняющий постоял ещё немного, глядя на графа, потом махнул рукой и откинул занавеску за печью. Там стояла его собственная узкая кровать под лоскутным одеялом.

Графа перенесли туда, и я наконец стянул с его головы чужой чепец. Вельский подошёл первым, опустился на колено у кровати и взял графа за запястье.

Он держал руку долго, склонив голову набок, и я видел, как между бровей у него собираются складки, вырезанные в липе.

— Ничего не чувствую, — сказал он наконец. — Пальцы деревянные.

— Считайте по жилке на шее, — подсказала Варвара. — Глазами. Я подержу фонарь.

Бориса Владимировича я попросил выйти со мной на пару минут. Листратов застегнул сюртук на все пуговицы и встал рядом со мной у калитки, спрятав руки в рукава. Снег ещё валил, но несильно.

— Вы много для меня сделали, — начал я. — И я принимаю наш уговор, что в свою мастерскую вы больше не вернётесь. Но вы так и не ответили, куда пойдёте.

Об этом мы договорились ещё в санатории — после всего случившегося иначе и быть не могло. Нить, которой род Листратовых привязал его к земле при мастерской в день изгнания, мы перевесили на один из его механизмов.

Механизм этот исправно бегал теперь по двору мастерской, и родня по-прежнему считала, что изгнанник сидит на своём месте. Рано или поздно подвох они поймут и начнут искать, но Бориса Владимировича это волновало мало, потому что больше всего на свете он хотел свободы.

— Честно, сам не знаю, — ответил Листратов, глядя на сад. — Хотелось бы попутешествовать. Сидеть на месте больше не хочется, насиделся.

— Семья ваша вскоре узнает, кто вам помог, — сказал я уже серьёзнее. — Расспросит знакомцев, и кто-нибудь непременно скажет про нашу связь.

Говорил я не только о его родне. За этот год я уже понял: мои враги умеют находить нужные двери. Исключать, что однажды они доберутся и до Листратова, было нельзя.

— Я уведу их по ложному следу, — усмехнулся Борис Владимирович правой половиной лица. — И искать они будут того, кто однажды предал меня.

Руки его выскользнули из рукавов, и пальцы сжались в кулаки.

— Эту историю я вам рассказывать не хочу, — добавил он тише. — Скажем так, это одна из причин, почему меня изгнали.

Я кивнул и расспрашивать его дальше не стал. Ещё когда мы перекидывали нить, я понимал, что Борис Владимирович туда не вернётся никогда.

Листратов заверил меня, что заранее оставил людей, которые укажут на ложный след, а в своей лавке разложил кое-какие приметы для тех, кто придёт искать. Однако интересовал меня ещё один момент, и упускать его не хотелось.

— А клятва, что вы дали Кондратию Фомичу. Вы ведь смогли её не принять. Почему? Неужто сами станете обходить чужие клятвы, хотя такого ремесла не одобряете?

— О, нет, — Листратов поднял на меня глаза, и в правом мелькнула искра веселья. — Хотите верьте, хотите нет, но это благословение Житеня. Оно есть у каждого в моём роду. Мне повезло, что даже изгнание от него не избавляет.

Он помолчал, стряхнул снег с рукава и добавил:

— Польза от него одна: оно помогает избавляться от любых клятв и обходить их. Но заметить это может только очень опытный маг. И вы заметили.

— Заметил, — кивнул я. — И осуждать не стану.

Листратов коротко поклонился и ушёл в дом, притворив за собой дверь. Я остался у калитки один и ещё немного смотрел на падающий снег. Кажется, впервые за весь день я был спокоен.

Граф пришёл в себя только через три дня. Больше всех помог Вельский: он почти не отходил от графа ни днём ни ночью и оставался всё таким же бесстрастным.

Проблема была одна: деревянными пальцами голем не чувствовал пульса. Поэтому Вельский придумал своё: прижимался ухом к груди графа и считал удары по карманным часам Листратова, беззвучно шевеля губами.

Он подправил и мои назначения. Уголь стали давать реже, крепкий чай чаще, а к вечеру второго дня Вельский велел заварить боярышник и сам отмерил его на ладони.

После этого граф начал поправляться заметно быстрее, и к третьему дню он уже дышал ровно. Варвара с Вениамином помогали ему постоянно, сменяя друг друга у кровати.

Аникей все эти три дня графу на глаза не показывался. Он сидел в саду среди своих яблонь или уходил в дальнюю комнату, которую при первом посещении я даже не заметил, и запирался там до темноты.

На третье утро граф открыл глаза и уставился в закопчённый потолок.

— Где я? — голос осел до сиплого шёпота.

Я подошёл, приподнял ему голову и поднёс к губам кружку с водой. Граф выпил жадно, в несколько глотков, и откинулся на подушку.

— Что последнее помните? — спросил я.

— Не понимаю, сон это был или… — граф прикрыл глаза. — В темнице очнулся. Нет, кошмар это… Помню ещё, кто-то ползал…

Он поёжился под одеялом и сжал пальцами край простыни.

— Это был отнюдь не кошмар, Анатолий Васильевич, — ответил я. — Таким я вас и нашёл. В вашей собственной темнице.

Граф открыл глаза и долго смотрел на меня, не мигая. Потом медленно покачал головой, и затылок его прошуршал по подушке.

— Не может быть.

Тогда я рассказал ему всё, от начала и до конца, объяснив и свою версию.

— Кому-то из советников понадобилась эпидемия и ваше отсутствие. Дети у вас ещё слишком молоды, а значит, после вашей смерти ими можно управлять через опеку. Поэтому моих целителей даже не пустили в больницу, а вас заперли внизу и поили аконитом. Противоядие до больницы так и не дошло. Вынести мы смогли всего четыре ящика, больше было не унести, и все они уже в больнице. Больных уже лечат, но тихо, без шума, потому что Варвара с Вениамином, которые должны были помогать, появиться там не могут.

Граф слушал молча и не перебил меня. Только пальцы его всё сильнее стискивали простыню, пока не побелели.