Карел вежливо отказался:
– Не нужна мне больше пища, да и пламя огня уже не радует меня. Не сяду я возле очага, не отведаю рыбы и молока. Друзья мои лишь змеи да вороны. Люди порой несут мне дары, хотя, правду молвить, я их не заслужил…
– Поведай же мне о себе, укко-киви! – с волнением воскликнул нойда, поняв, кто перед ним.
– Много-много лет назад, во времена, которых теперешние племена не помнят, – начал белобородый ведун, – по берегам Нево жили только саами. Но пришли с юга мы, карелы, теснимые словенами, и сами оттеснили саамов с их исконных земель. Что ж, саами ушли – но, будучи искусными колдунами, наслали на нас в отместку страшного духа…
– Саами так не поступают! – резко отозвался нойда. – Не клевещи на мой народ!
– Не гневайся, юный нойда, – примиряюще сказал старик. – То было сотни лет назад. Те, кто ныне зовутся добрыми соседями, некогда были худшими врагами, а потом снова соседями, а потом опять врагами… Так в обычае у всех племен.
– Хорошо, – смирил гнев саами. – Прошу, рассказывай.
– Из лесу пришла маленькая девочка, – продолжал карел. – Она плакала, просилась в дом, умоляла о пище… Я должен был насторожиться. Мне следовало убить ее своими руками. Но она выглядела такой беззащитной, так просила помочь… Я пожалел ее…
Нойда невольно содрогнулся, вспомнив Смиеракатту.
– Я понимаю, укко, – глухим голосом проговорил он. – Продолжай.
– А что продолжать? У милого ребенка на животе оказался еще один рот. Зубастая пасть. Это был демон болезни! Вскоре все племя, один человек за другим, стало гибнуть от жестокой, неизлечимой хворобы. Я мог лишь смотреть, как умирают в муках сородичи. Себя сумел исцелить – но только себя…
Старик низко опустил голову.
– Прошли уже сотни лет, – тихо произнес он, – но меня доныне сжигают вина и стыд. Долгие годы я искал смерти, но потом боги подсказали мне иной путь…
– О, как верно ты поступил, – отозвался взволнованный саами. – Теперь я понял, что желание стать сейдом пришло ко мне не просто так. Ибо я тоже из-за своей глупости и гордыни загубил родное племя. Что еще остается нам – тем, кто не справился, кто подвел родичей и разочаровал богов? Только стать камнями…
– И вечно помогать людям, – добавил старый карел. – Когда я решил стать сейдом, то обратился к богам с просьбой позволить мне искупить вину. Сделать меня сейдом-целителем, чтобы я мог помочь всем, кто придет за помощью…
Нойда вспомнил свой заговор – и жгучее чувство стыда вновь охватило его. Там были и жалобы на судьбу, и прощание с миром людей, и плач об уходящей жизни…
Все, кроме действительно нужного!
– Особенно хорошо я отвожу моровые поветрия, – продолжал рассказывать старик. – Где ни начнись мор – ко мне бегут без промедления. Хвала богам, последние лет двести по берегам Нево не было ни одного сильного поветрия, и – да будет мне позволено похвалиться – я причиной тому…
– Благодарю, о укко! – пылко воскликнул саами. – Благословят тебя боги за слова мудрости!
– А что я такого сказал? – озадаченно спросил старый сейд.
– Ты дал мне ответ, которого я искал!
– Гм, я и не заметил. Ну, удачи тебе, будущий собрат…
Едва проснувшись, Безымянный нойда сразу начал слагать новый заговор. Не такой плаксивый, полный постыдной жалости к себе и скрытого ропота на судьбу, как первый, – а настоящий, мощный и крепкий!
Казалось, ему подсказывают и сосны, и скалы, и ветер, и воды моря Нево. Слова теснились в горле, подчас обгоняя мысли. Наконец нойде удалось обуздать рвущиеся с языка заклинания и сплести из них новую руну.
Он вновь поднялся на гору, вошел в круг камней. Сел на облюбованное место и запел:
Почти сразу нойда ощутил, что его слышат. Ветер в соснах, пробирающий холодом дикий камень, на котором сидел саами, – у всех как будто открывались глаза. Внимательные, удивленные взгляды обращались к поющему. Сперва мир просто слушал, потом начал тихо подпевать. Море, сосны, небо, камни, чайки в вышине – все пело вместе с шаманом.
Нойда, воодушевленный, продолжил:
Сегодня все происходило совсем не так, как раньше, во времена его шаманских радений. Не душа вылетела из тела, как из пустой колоды, подхваченная ветром иных миров, – что-то понемногу происходило с самим его телом. Оно становилось все тяжелее…
Вдруг нойда понял, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. На миг его охватил животный страх – точно в детстве, когда упал в холодную морскую воду и намокшая одежда начала тянуть вниз… Однако Безымянный был не тем человеком, который позволил бы чувствам взять верх над его волей. Обнаружив страх, он назвал его по имени и легко изгнал. И дальше сидел уже совсем спокойный, строгий, бесстрастный.
Вскоре после того, как нойда перестал дышать – каменеющее тело больше не было на это способно, – мир вокруг удивительным образом начал становиться выше, глубже, сложнее. У нойды не нашлось человеческих слов, чтобы описать то, что он видел, – поэтому он просто наблюдал.
«Великое бурление грозных сил вижу я на севере, – мыслил он, немигающим взором глядя вдаль. – Там происходит нечто между богами и людьми. Что это? Неужто поет само море?»
Шаманская птица, висящая на груди, тоже заметила происходящее и начала нагреваться.
В другой раз нойда не удержался бы и отправил душу в полет на север. Однако теперь он был занят более важным. Губы уже не шевелились. Это не мешало ему плести заговор все дальше… До тех пор, покуда и сами слова не потеряют значение…
Вдруг что-то коснулось его головы. Нечто серое, мелкое суетилось, мельтешило рядом. Нойда, для которого тонкий и телесный мир уже почти слились в единое целое, успел решить, что это чайка слетела на камень, которым он уже почти стал. А то и вьет гнездо у него на макушке!
Только это оказалась не чайка. Крохотная серая птичка заходилась истошным писком, кидалась чуть ли не в глаза. В конце концов нойда рассердился. Он перестал петь, и недоплетенные чары тотчас развеялись. Каменная тяжесть покинула тело. Нойда поднял руку, поймал пичужку – и с удивлением понял, что это чей-то сайво.
– Кто ты? – хмурясь, проговорил он, рассматривая духа. – Зачем мешаешь мне? Кто тебя послал?
В его ладони трепыхался сайво-оляпка, малый дух-защитник. Совсем слабенький, но до чего же настырный! И правильно: у такого сайво всего-то дел – поднять тревогу, если ребенок попал в беду.
