Дальше путь стал еще сложнее. Кайе приходилось лезть на четвереньках, хватаясь за свисающие корни сосен и скользкие стволы березок. К счастью, оставалось недолго. Кайя устраивала свой тайник уже беременная, оттого и не стала забираться на самую вершину скалы. Она и сейчас легко достигла выемки меж двух плит дикого камня, в незапамятные времена упавших одна на другую и сложившихся в подобие домика. Нерукотворный домик был почти засыпан снегом, но Кайя помнила приметы и без труда нашла его.
«Хоть бы только какие-нибудь чакли не наведались к ухоронке прежде меня!» – думала она с тревогой, всовывая руку по плечо в снег и шаря под камнями. Наконец пальцы наткнулись на большой кожаный мешок, залубеневший от холода. Кайя с облегчением потянула его наружу: не помять, не порвать! То, что лежало в мешке, требовало бережного обхождения…
За спиной раздался шелест огромным крыльев, пахнуло ветром. Кайя повернулись, болезненно остро вспомнив Анку. Тунья была на него так похожа… Впрочем, лишь внешне.
– Что там у тебя? – с любопытством спросила Мара, ухватившись когтями за толстую ветку ближайшей сосны. – Надеюсь, что-то важное.
Кайя не ответила, дергая замерзшие кожаные тесемки. Сперва она хотела убедиться, что сокровище в мешке пребывает в целости и сохранности. Вдобавок она была не слишком довольна спутницей. Они двигались к югу уже несколько дней, и все это время от туньи не было никакого проку. Мара все время где-то пропадала – может, летала на разведку, может, охотилась. Возвращалась лишь для того, чтобы посетовать на медлительность бескрылых, и снова уносилась вдаль. А Кайя медленно тащилась на лыжах дальше, провожая мрачным взглядом крылатую тень в небесах.
– Ты лезла на эту гору, как улитка, – продолжала высказывать недовольство Мара. – Мы потеряли почти день! Почему ты просто не попросила слетать сюда и притащить тебе этот старый мешок?
– Если хочешь, чтобы дело шло быстрее, – сквозь зубы прошипела Кайя, – помоги распутать эти тесемки!
С помощью острых когтей туньи обледеневший мешок был наконец развязан. Наружу вырвался ворох перьев. Пестрые, рыжие, серые, коричневые, черные…
– О! – воскликнула Мара. – Крылья! Мы наконец полетим?
– Нет, они не для таких полетов.
– Верно, ты же внучка сейда. Вам, летучим камням, крылья вовсе не нужны…
– Так я же не летучий камень, – фыркнула Кайя.
– Тогда зачем тебе чужие перья? Или ты собираешься навтыкать их себе в косы?
– Это шаманская накидка, – сказала Кайя, стараясь не обращать внимания на насмешки туньи. – Я сплела ее еще прошлой осенью. И спрятала здесь, подальше от гнезда…
– Ты говоришь о сгоревшем гнезде, что на уступе внизу?
Кайя мельком удивилась, что тунья вообще ухитрилась заметить останки гнезда на заснеженном утесе, но ответила:
– Да. Это было мое гнездо.
– Ты жила в гнезде?
– Конечно. Анка сплел его для меня.
Мара покачала головой и долго молчала.
– Гнездо было сплетено очень хорошо, – тихо сказала она наконец. – Красивое, крепкое. Похоже, твой муж очень любил тебя…
Она присела рядом с Кайей и принялась рассматривать шаманские крылья.
– Сколько добрых перьев! Я смотрю, тут и орлиные, и серые гусиные…
– Чтобы летать во все миры, выше облаков, над горами и над морем, не зная устали…
– Тут и совиные, для ночной охоты, верно? А это что? Неужели перья тунов? Их дал тебе муж?
– Не только. – Кайя погладила гладкие черные перья. – Каждый тун рода Кивутар подарил мне по перу, чтобы я могла летать, как они.
– Надо же! Они в самом деле приняли тебя как свою… Как они тебя звали?
Кайя усмехнулась:
– Чайкой.
– Хочешь, я буду звать тебя так же?
В колыбельке захныкал, заворочался малыш, и грудь Кайи тут же отозвалась приливом молока. Уложив крылья в мешок и затянув горловину, она спустилась к оставленной внизу колыбели, достала укутанного в шкуры ребенка, устроилась поудобнее и приоткрыла рубаху.
– Ешь, мой птенчик! Расти, набирайся сил, – шептала она, глядя в сонные глазки младенца. – Мы еще полетим вместе…
Следующим утром Кайя снова пустилась в дорогу. Теперь ее путь лежал к побережью. Пробираясь по лесу на подбитых оленьим камусом широких лыжах, она думала о том, что ей предстоит сделать дальше.
«Надеюсь, ПрÓклятые еще не откочевали от устья лесной реки, где меня поймал морокун… Рядом с березовой рощей, в которой мне так гостеприимно помогли поставить вежу…»
Проклятое племя, трусы и предатели! Изгнанники, от которых отвернулись даже их собственные боги… Недаром именно это недостойное племя породило такое грязное пятно на узоре мироздания, как Безымянный нойда! Того, чья злоба не дала Кайе вывести душу Анки из Нижнего мира. Вернуть… исцелить…
Анка и теперь словно бы незримо шел рядом. Пусть покалеченный, изуродованный, отлученный от неба – что угодно, лишь бы живой! Но нет – он больше не улыбнется жене, не возьмет на руки сына. Потому что Безымянный нойда все равно что убил его еще раз.
– О чем ты все время думаешь, Чайка? – спросила ее Мара как-то на привале. – У тебя аж лицо перекошено, а глаза как две льдинки.
– Прежде чем искать нойду, мне надо кое-кого проведать. Там, на побережье, живет племя, проклятое богами…
– А, изгнанники, – кивнула Мара. – Ты их уже как-то упоминала. Зачем они тебе? Ты, в сущности, не так уж медленно ковыляешь на лыжах. А они наверняка замедлят наш путь. Вся эта поклажа, старики, младенцы, шумные собаки…
– Меня их общество тоже не радует, – фыркнула Кайя. – Но моя сайво-помощница дала мне добрый совет. «Как отправишься мстить, первым делом ступай к Проклятым, – сказала она мне. – Накажи их за коварство, за то, что напали на твое гнездо. Тех, кто останется, подчини. Тебе нужно свое племя – иначе кем ты будешь кормить мужа-из-моря?»
Кайя думала, что тунья вряд ли поймет ее. Но та все поняла очень быстро. Кайя еще не договорила, а Мара уже насмешливо кивала.
– Совет я бы не сказала, что из добрых! Однако действенный, тут уж не поспоришь. Некоторые наши чародеи, особенно из тех, что обращаются к Алчущей Хорна, тоже так поступают…
– Как?
– Пьют человеческую кровь. Не как пищу, конечно, но ради колдовства. Жертвенная кровь дает великую силу и многократно усиливает чародейский дар…
– Тьфу, – сморщилась Кайя. – Пить кровь вероломных, еще не хватало! Я просто их накажу.
– Ну и накажи, коль сумеешь, – безразлично ответила тунья. – А насчет крови все же подумай. Может, тогда наконец сумеешь взлететь!
– И думать не хочу. Просто расквитаюсь с ними за смерть мужа.
– Тоже пойдет, – кивнула Мара. – Убей всех, и пусть их жалкие жизни послужат твоей силе!
Кайя покачала головой. Она порой лелеяла самые кровожадные замыслы, но то, что говорила тунья, коробило.
«Чем я тогда буду отличаться от морокуна? Да ничем!»
– Я не буду их убивать, – решила она наконец. – По крайней мере, не всех…
Не все Проклятые участвовали в том злополучном набеге. Где-то там еще жила бабка Ку́да, с которой Кайя собиралась переведаться особо. Хоть старуха и не была среди тех, кто пришел с оружием, ее вина выглядела нисколько не меньше.
Теперь Кайя вполне понимала, зачем старуха пела ту страшную песню о темных духах Севера. Когда было решено поселить гостью в березовой роще, не всем изгнанникам это пришлось по нраву. Законы гостеприимства святы, они установлены богами. Нарушать их – навлекать на себя бесчестье и кару.
Поэтому надо было как следует припугнуть несогласных.
И бабка Куда запела песню, после которой всякая жалость покинула людские сердца. Голос божественного Закона умолк в их ушах. Остался лишь страх за свои жалкие жизни. Больше Проклятые не колебались, обрекая гостью на гибель.
«Лги, убивай, предавай доверившихся – или умрешь сам… Вот чему учила бабкина песня! – размышляла Кайя. – Поистине песня – это тоже оружие! И даже более меткое и острое, чем стрелы…»
…Путь до побережья занял пять дней. Но хоть Кайя шла на лыжах, с младенцем на закорках, по заваленным снегом лесам, не показался ей сложным. Дорога была знакома, она уже вполне окрепла после родов, у нее было вдоволь припасов, чтобы сытно есть самой, и полно молока в груди, чтобы кормить сына. А зима уже, по сути, закончилась, так что даже ночной мороз больше грозил, чем действительно жалил. Днем нежно, едва заметно, пригревало солнце. Снежные лымы и лесные звери не пытались навредить путнице, обходя стороной ту, что умеет приказывать духам.
