По крови на подлокотнике кресла можно было заключить, что он произвел выстрел, сидя за письменным столом, соскользнул на пол и долго бился в судорогах. Теперь он лежал на спине головой к окну, в синем фраке с желтым жилетом и в сапогах.
Весь дом, вся улица, весь город пришли в волнение. Приехал Альберт. Вертера тем временем уложили на кровать, перевязали ему лоб; лицо его уже мало чем отличалось от лика покойника, тело было неподвижно. Легкие все еще издавали ужасный хрип, то слабеющий, то усиливающийся; смерть должна была наступить с минуты на минуту.
Вина выпил он не много, о чем говорила едва початая бутылка. На поставце для письма лежала раскрытая книга – «Эмилия Галотти»[88].
Потрясение Альберта и горе Лотты мы позволим себе обойти молчанием.
Старый амтман, узнав о случившемся, тотчас верхом примчался к дому Вертера, бросился к своему юному другу и стал целовать его, обливаясь горькими слезами. Вскоре пришли пешком старшие сыновья его; стоя на коленях перед кроватью с выражением безутешного горя, они тоже целовали руки Вертера, его губы; старшего же из них, его любимца, силою оторвали от него, лишь когда он скончался. Он умер в полдень. Благодаря присутствию амтмана и принятым им мерам, всеобщее волнение постепенно улеглось. По его распоряжению около одиннадцати часов ночи Вертера похоронили на избранном им самим месте. В последний путь его провожал лишь старик с сыновьями. Альберт не мог присутствовать на погребении: жизнь Лотты была в опасности. Гроб несли мастеровые. Священника во главе траурной процессии не было.
Герман и Доротея
Поэма
I
Каллиопа судьба и участие
«Я не видал, чтобы площадь и улицы были так пусты!
Город – шаром покати! будто выморочный, и полсотни,
Кажется мне, изо всех обывателей в нем не осталось.
Вот любопытство что делает! Всякий бежит до упаду,
Чтобы только взглянуть на печальный изгнанников поезд.
Будет с полмили до той дороги, которой им ехать,
А, невзирая на пыль и полуденный зной, – побежали.
Право, я с места не тронусь затем, чтобы видеть несчастье
Добрых бегущих людей, с уцелевшим именьем. Несчастным
Чудные страны за Рейном оставить пришлось и, на нашу
Землю ступя, захватить уголок безмятежно, счастливый
Этой обильной долины, следя за ее направленьем…
Ты поступила прекрасно, жена, что, из жалости, сына
К бедным с холстиною старой, с питьем отпустила и пищей
Для раздачи, затем, что давать – есть дело богатых.
Малый-то как покатил! Да как жеребцами он правит!
Право, повозочка новая очень красива, удобно
В ней четверым поместиться, и кучеру место на козлах.
Нынче один он поехал, смотри, как свернул в переулок».
Так, доволен собой, у домовых ворот против рынка
Сидя, жене говорил «Льва золотого» хозяин.
И на слова его так отвечала разумно хозяйка:
«Право, старую я дарю неохотно холстину:
Часто на множество нужд ее и за деньги не сыщешь,
Если понадобится. Только нынче с такою охотой
Много рубашек получше и наволок я отдавала:
Слышала, дети и старцы идут по дороге, раздеты.
Только – простишь ли ты мне? – и в твоем я шкапу похищала,
И особливо, что твой халат с индийским узором
Я отдала. Он и жидок, и стар, да и вышел из моды».
Но, улыбнувшись на то, ей ответствовал добрый хозяин:
«Все-таки старого жаль мне халата из ситцу – индийский
Был настоящий; такого теперь ни за что не достанешь.
Правда, его не носил я. Теперь хотят, чтоб мужчина
Все ходил в сюртуке иль всегда красовался в бекеше;
Вечно ходи в сапогах, – в изгнании туфли и шапки».
«Видишь, – сказала жена, – иные из тех воротились,
Что смотрели на поезд: должно быть, уж он миновался.
Как башмаки запылились у них, как лица пылают!
Каждый держит платок носовой и пот утирает.
Нет! в такую жару далеко так на зрелище это
Я не кинусь бежать. И мне, право, довольно рассказов».
Ей, на такие слова, сказал с удареньем хозяин:
«Редко такая погода к такому жнитву подходила:
Хлеб мы так же сухой уберем, как и сено убрали;
На небе ясно кругом, не видать ниоткуда ни тучки,
И с востока отрадною дышит прохладою ветер.
Вот постоянное вёдро, и рожь совершенно созрела;
Завтра начнем понемногу косить мы обильную жатву».
Так говорил он. Меж тем мужчины и женщины больше
Все прибывали и больше, в дома проходя через площадь.
Так наконец с дочерьми воротился, резво подъезжая
К обновленному дому, сосед через площадь. Богатый
Был он хозяин в дому, да и первый купец в околотке.
(Ехал же он в открытой коляске ландауской работы.)
Улицы ожили все: городок населен был довольно:
Много и фабрик в нем, и много ремесл процветало.
Так у домовых ворот сидели оба, довольны,
Острым словом насчет проходящей толпы забавляясь.
Только хозяйка достойная так начала и сказала:
«Видишь ли, пастор идет сюда, а с ним и аптекарь,
Наш сосед: мы от них до подробности все разузнаем,
Что́ они видели там и что́ видеть не радует сердца».
Дружески оба они подошли, поклонились супругам,
На деревянные скамьи садясь у ворот, отрясая
Пыль на ногах и платками в лицо навевая прохладу.
Первый после взаимных приветствий с речами своими
Так обратился аптекарь, сказав почти голосом грустным:
«Точно, таков человек – и один тут не хуже другого:
Рад позевать, если где-нибудь с ближним беда приключилась,
Разве не всякий бежит смотреть на картину пожара
Иль на преступника, в час его шествия к месту кончины?
Вот и теперь все бегут смотреть на несчастия добрых
Изгнанных; даже никто не подумает, – может быть, сам он
Скоро подобным несчастием будет испытан. Такая
Ветреность хоть непростительна, только сродна человеку».
И на это в ответ, благородный разумный им пастор –
Он украшеньем был города, юноша, к мужеству близкий,
Был он проникнут высоким значеньем Святого Писанья
(В нем изучаем наклонности мы и судьбу человека),
Также знал хорошо и лучшие книги мирские –
Он-то сказал: «Не должно бы, по мне, осуждать нам невинных,
В грудь человека природой вдохнутых, способностей: часто
То, до чего не легко ни уму, ни рассудку достигнуть,
Тайно-счастливым и темным стремленьям доступно бывает.
Вот, не влеки любопытство к себе человека так сильно,
Что же, узнал ли бы он отношенье чудесное в мире
Всех предметов друг к другу? Сначала он нового ищет,
Дальше стремится к полезному всем прилежаньем и силой,
А наконец и к добру, почерпая в нем дух и значенье.
В юности – легкая спутница – ветреность с ним, и она-то
Все покрывает опасности, все исцеляет недуги
Сердце томящей беды, как скоро она миновалась.
Точно, отдашь предпочтенье тому, кто в позднейшие годы
Эту веселость развил в положительный разум, который
В счастьи, равно как в несчастьи, деятельно, смело стремится.
Он утраты свои заменяет познанием блага».
Дружески речь прервала, горя нетерпеньем, хозяйка:
«Что, говорите, вы видели? Сильно хотелось бы знать мне».
«Вряд ли, – на просьбу такую сказал с удареньем аптекарь, –
После всего, что узнали мы, буду я весел так скоро.
Да и кому рассказать все различные виды несчастья?
Только что в поле мы вышли, уже в отдалении стала
Пыль нам видна; от холма до холма необъятною цепью
Поезд тянулся; в пыли различить было трудно предметы.
Но когда мы сошли поперечной дорогой в долину,
Много и конных и пеших толпилось еще перед нами.
Да! к несчастью, довольно мы видели бедных скитальцев,
Слышали кой от которых, как тяжко и горько изгнанье,
И как сердцу отрадно сознанье, что жизнь уцелела.
Грустно было смотреть на имущества разного рода –
В доме их не видать, потому что хороший хозяин
Все расположит кругом и на месте, затем, чтобы тотчас
Были они под рукой; тут все полезно и нужно, –
Ну а теперь это все увидеть на разных подводах
Без толку, наскоро, все перемешанным в быстром побеге!
Шкап, на нем решето с шерстяным лежит одеялом,
Зеркало под простыней, в корыто попало постеля.
Ах, как и сами мы видели за двадцать лет на пожаре,
Страх до того человека лишает сознанья, что он
Часто хватает безделицу, а дорогого не помнит.
Так и эти везут с неразумной заботою вещи
Не пригожие, только волу и лошади тягость:
Старые доски да бочки, гусиный садок и насести.
Жены и дети влачатся, под ношей узлов задыхаясь,
Тащат кульки и корзины с вещами, ненужными вовсе,
Да, тяжело человеку с последним добром расставаться!
Так по пыльной дороге тянулся толпящийся поезд,
В беспорядке мешаясь. Тому, кто на тощих животных,
Хочется ехать потише; другой впопыхах погоняет.
Вдруг послышался крик детей придавлённых и женщин,
И между ревом скота собак раздалось завыванье,
Голос мольбы стариков и больных, которые сверху
Громоздко-грузной подводы в постелях сидели, качаясь,
Но, колею потеряв, колесо забирает со скрипом
К самому краю дороги, и с насыпи фура в канаву
Падает. С маху людей, закричавших ужасно, далеко
Кинуло в поле, – но, к счастию, так, что никто не убился:
Им вослед сундуки повалились, но ближе упали.
Право, кто видел падение, тот ожидал, что увидит,
Как тяжелые шкапы и ящики всех передавят.
Фура сломалась, и люди лежали без помощи – каждый
Мимо ехал и шел, озабоченный только собою.
Всех за собой нетерпенье и общий поток увлекали.
Мы поспешили на помощь – и что же? Больные и старцы,
Те, которым и дома едва выносимо страданье
Долгое, здесь распростерты лежат, от боли стоная,
Солнечным зноем палимы и в серой пыли задыхаясь».
Тронут, на это сказал человеколюбивый хозяин:
«Если бы Герман нашел и снабдил их платьем и пищей!
Я не желал бы их видеть: мне больно смотреть на несчастье.
Тронуты первою вестью такого страданья, мы тотчас
Скудную лепту от наших избытков послали, чтоб только
Нескольким помощь подать, а тем и себя успокоить.
Но не станем печальных картин обновлять перед нами:
Страх проникает и то очень быстро во грудь человека,
А забота мне даже и самого зла ненавистней.
В дальнюю комнату лучше пойдем: там очень прохладно,
Солнце в нее никогда не вступает, и воздух горячий
В толстые стены нейдет; а маменька полный стаканчик
Старого нам принесет, чтобы было, чем думы рассеять.
Здесь не весело пить: мухи вьются, жужжа, над стаканом».
Все удалились они и довольны были прохладой.
Мать принесла им заботливо чистую влагу напитка
В светло граненой бутылке, на ясном подносе из цинка
С зеленоватыми рюмками – истым бокалом рейнвейна.
Так все трое они обсели светло налощенный
Круглый коричневый стол на тяжелых, незыблемых ножках.
Весело пело стекло у хозяина и у пастора;
Только третий сидел, неподвижно задумчив над чашей.
И к нему обратился хозяин с доверчивой речью:
«Пей, сосед дорогой, покамест милость Господня
Нас хранит и в грядущем также будет хранить нас!
Кто не сознается, что со времени злого пожара
Он, наказав однажды и строго, нас радовал снова
И охранял непрестанно, как сам человек охраняет
Более всякого члена любезную ока зеницу?
Что ж, неужели Он впредь нас оставит своей благодатью? –
Только опасности нас научают сознать Его силу –
И неужели Он, город цветущий, который из пепла
Вновь Он руками прилежными граждан построил, осыпав
Щедро дарами, опять разоря, уничтожит усилья?»
С кроткою радостью речь перервал рассудительный пастор:
«Веруйте в Бога и верны останьтесь таким убежденьям,
Ибо и в счастьи они наш ум укрепляют, и в горе
Лучшей отрадой дарят и сердца оживляют надеждой».
«Да, – заметил хозяин, исполнен созрелого слова, –
Сколько я раз с изумленьем приветствовал рейнские воды,
Если, смотря по делам, я в дороге к нему возвращался,
Вечно велик представал он мне, чувство и дух возвышая;
Но и представить не мог я, чтоб этот приветливый берег
В непродолжительном времени стал нам окопом от франков
И русло это рвом и защитой от всякого худа.
Видите, так защищает природа и верные немцы,
