К этому момент к плацу стали подтягиваться девчонки-гримёрши, а также актёры и актрисы.

— Что репетируем, Феллини? — загоготал Сава Крамаров.

— Марш передовиков советского кинопрома! — буркнул я и продолжил петь, тем самым ведя воспитательную и просветительскую работу.

— Если хилый — сразу в хроб! — кивнул я Левону Кочаряну и Дмитрию Месхиеву, которые по моей задумке подошли к вёдрам с холодной водой. — Сохранить здоровье штоб! — Применяйте, люди, обтирания!

И едва лишь я выбил последний аккорд третьего куплета этой юмористической песни Высоцкого, мои помощники плеснули воду из вёдер вверх с таким расчётом, чтобы окатило всех алкоголиков, хулиганов и тунеядцев. Раздался смачный мужской мат, женский визг и хохот, и промокшие вчерашние хулиганы, уныло посмотрели на меня.

— Есть ко мне какие-то вопросы или претензии? — спросил я, отложив гитару в сторону. — Надеюсь я популярно объяснил, что хулиганство в киноэкспедиции не потерплю?

— Популярно, — проворчал самый старший мужик из технических работников.

— А нам вчерашние танцы мальчиков под Луной понравились? — захихикала одна молоденькая гримёрша.

— Кого ещё окатить холодной водой? Подходи! — рыкнул я. — Значит так — через полчаса завтрак, поэтому большая просьба ко всем привести себя в надлежащий вид. Устроили тут, понимаешь, пионерский лагерь. Пастой ещё мазаться начните. На этом у меня всё, всем спасибо, все свободны.

«Зря я про пасту заикнулся, — подумалось мне, когда народ пошёл умываться и чистить зубы. — Ведь этой ночью назло мазаться пойдут. Детский сад, а не киногруппа».

— Кстати, Феллини, неплохая песня, — сказал Левон Кочарян, который как друг Высоцкого должен был считать его характерную стилистическую манеру. — Только надо ещё пару куплетов дотумкать.

— Коли песня не плоха, гармонист порви меха, — хохотнул я. — Потом попоём, сейчас завтракать и в город. А песню подкинем Высоцкому, вот он её пусть и дописывает.

— Хорошая идея, — согласился Кочарян.

Примерно через три часа, прежде чем устроить осмотр достопримечательностей Ташкента, наш служебный автобус подъехал к зданию ташкентского аэровокзала. Я лично вынес чемодан манекенщицы Галины на крыльцо этого здания, которое товарищи архитекторы построили, почему-то использовав элементы античного стиля. Возможно, им хотелось ощущать себя древними римлянами или греками. Или архитектурный стиль должен был намекать товарищам узбекам, что Москва — это третий Рим и четвёртому не бывать. Всё может быть. В общем так или иначе, шесть высоченных колон вокзала подпирали прямоугольный фронтон, наверху коего большим русскими буквами красовалось слово «Аэропорт». Кстати, именно под этими колоннами я и предложил манекенщице попрощаться, желательно навсегда.

— Я не виновата, — пустила слезу Галина. — Мне просто пить нельзя. Я не хотела, чтобы ребята подрались.

— Я тоже не виноват, но так будет лучше для всех, — пробурчал я и покосился на автобус, из окон которого равнодушно выглядывали Дмитрий Месхиев и Левон Кочарян. — Вот тебе 70 рублей, — я протянул девушке деньги. — Билет до Москвы стоит 60, обед в ресторане рубля 3 не больше. Отдашь, когда прославишься на модных подиумах мира.

— Я тебя люблю! — вдруг завыла манекенщица и, распугав мирных узбеков в халатах и тюбетейках, кинулась мне на шею.

— Любовь, Галя, — смущённо пробурчал я, — это такое чувство, которое вмещает в себя кроме страсти и влечения: дружбу, взаимоуважение, взаимовыручку и духовное родство. Кстати, страсть и влечение с годами угасают, а всё остальное, если люди любят друг друга остаётся и даже крепнет. Ты меня уважаешь? Ты можешь меня выручить?

— Могу, — чуть-чуть успокоился Галина.

— Тогда бери деньги и лети в Москву, — протараторил я. — И не мешай мне снимать кино! — выпалил я и, вывернувшись из объятий манекенщицы, с разбега заскочил в служебный автобус. — Поехали, — скомандовал я водителю.

— Чё у тебя с ней было? — загоготал Месхиев.

— В том-то и дело, что ничего, — буркнул я и подумал, что в последнее время вокруг меня творится самая настоящая «дичь». Неизвестный монтёр роняет на меня тяжёлый железный светильник, ревнивый муж с топором пытается проломить мою голову, серийный маньяк и убийца стреляет из самопала, и наконец малознакомая манекенщица донимает своим любовным психозом. Хотя я ей никакого повода к этому не давал.

Где-то после обеда на киностудии «Узбекфильм» меня, Месхиева и Кочаряна встретил директор этого предприятия товарищ Ибрагим Рахимов. 50-летний, широкоплечий коренастый мужчина с фигурой тяжелоатлета нисколечко не походил на журналиста, драматурга и сценариста, коим он являлся по анкете, прочитанной мной в Москве. На его круглом с боксёрской челюстью лице читался один немой вопрос: «Какого лешего вы сюда припёрлись, в столице не могли поснимать?».

— Я вас отлично понимаю, — сказал я, пожав сильную ладонь товарища Рахимова. — Выполнять наши хотелки у вас нет ни времени, ни желания. И сразу отвечу — почему мы не снимаем в Москве? Нам нужны горы, песок, а ещё теплая и солнечная погода.

— Которой в Москве уже нет, — поддакнул Левон Кочарян.

— Я ничего такого и не спрашивал, — замялся директор киностудии. — Вам на сегодня нужен кинопавильон, он уже свободен. Актёры на кинопробы с минуты на минуту подойдут.

— Нам бы ещё чайку и кофейку, — распорядился Дмитрий Месхиев.

После чего мы проследовали в фойе первого этажа. Кстати, центральный корпус киностудии также был украшен колоннами, правда какой-то странной вогнутой формы. В самом же павильоне до нас проходили съёмки восточных танцев, поэтому для кинопроб нам оставили декорацию резной ограды, сквозь которую просматривалось нарисованное ярко-синее небо с белыми кучевыми облаками.

— «Задник» пойдёт? — спросил меня Месхиев, устанавливая миниатюрную кинокамеру канвас-автомат на мощный железный штатив.

— По барабану, — буркнул я. — Больше 10 секунд на человека не трать. Хотя сделаем ещё проще — если я головой кивну и скажу: «внимание съёмка», то снимай. Если я скажу: «внимание съёмка» без кивка головы, то не снимай. Значит сразу видно, что это не тот типаж.

— А какой нам требуется типаж? — поинтересовался Кочарян и по-деловому вынул блокнот.

— Нам нужны трое интеллигентных и смешных пьяниц, один сердитый дядя, одна сердитая тётя, юная влюблённая пара, мужчина с лицом плутоватого кинорежиссёра и детский танцевальный ансамбль вместе со строгой руководительницей, — ответил я.

— Не понял, а дети-то нам зачем? — удивился Кочарян. — Какие танцы в звёздной саге?

— Детишек переоденем в маленьких промышленных роботов, — ответил вместо меня Месхиев. — Первая сцена фильма: промышленные роботы грузят ящики на «Сокол тысячелетия», а Хан Соло ругает их за неповоротливость.

— И не только, — усмехнулся я, мысленно похвалив оператора за смекалку, — когда над городом начнётся бой летающих тарелок, дети, которые вместе с учительницей пришли на экскурсию к зданию местного театра оперы и балета буду жарко спорить — мираж они видят или нет. Один мальчик будет утверждать, что в небе летают космические корабли, а все остальные дети, включая учительницу, будут обзывать его фантазёром.

— Смешно, — с серьёзным лицом буркнул Кочарян.

— Меня только одно интересует, как мы снимем погрузку на «Сокол», когда двухметровый макет этого космического судна всё ещё делают в Ленинграде? — спросил Дмитрий Месхиев, оторвавшись от кинокамеры.

— Для этого, Давыдыч, существует голова и искусство монтажа, — сказал я, похлопав себя по лбу. — Сначала снимаем погрузку ящиков в жерло грузового самолёта АН-12 с камеры, установленной внутри. Потом покажем план сверху, где зритель увидит макет «Сокола» и рядом с ним ползающие маленькие фигурки людей и роботов. Это мы сделаем на «Ленфильме» в ноябре. А на третьем кадроплане на фоне бокового корпуса корабля уже появится недовольное лицо Крамарова, то есть контрабандиста Хана Соло. Этот кадр мы запечатлеем на «Мосфильме» наложением, используя зелёный фон.