Когда фон Штейнер вышел на крыльцо комендатуры и увидел эту картину, он побледнел. Он понял главное: с этого момента «заложники» перестали быть для немцев козырем. Они стали их проклятием, потому что за каждую их волосинку, упавшую с головы, «тринадцатые» теперь будут снимать с них скальпы, причём в прямом смысле этого слова.

Вся 213-я дивизия вздрогнула. Слухи о «ночном кошмаре» превратились в осязаемый ужас. Кляйна, конечно, сняли, но он уже был не жилец, он молчал, так как перед этим доктор ввёл ему ударную дозу морфина, чтобы снять боль. Жить ему оставались считанные часы. Обширные повреждения кишечника с начавшимся абсцессом из попавшего в кровь содержимого этого самого кишечника не оставляли ему шансов.

Я знал, что теперь ни один немец в этом районе не будет спать спокойно. Мы посеяли панику, которая была опаснее любой пули. Мы начали превращать их жизнь в ожидание неизбежной расплаты. Конечно, немцы попытаются нас остановить, но я был готов к этому, и их ждали мои многочисленные сюрпризы. Слишком много я прочитал книг и просмотрел фильмов про спецназ и аналогичные подразделения, а потому скучать немцам не придётся точно.

Теперь стоило ждать ответной реакции противника, причём спрогнозировать её я не мог. Хотя полный слом шаблонов был налицо, ТАК ещё никто не отвечал на действия немцев.

Кабинет полковника фон Штейнера, начальника гарнизона и ответственного за сектор 213-й охранной дивизии, провонял холодным сигаретным дымом и застарелым потом. На массивном дубовом столе, реквизированном из местного райкома, лежали три предмета: рапорт о полностью сгоревшем эшелоне с пехотным полком, рапорт о пустом складе МТС и черно-белая фотография, сделанная гарнизонным фотографом на рассвете. На ней был запечатлен обер-лейтенант Кляйн. Вернее, то, что от него осталось после визита «Тринадцатой».

Фон Штейнер не отрываясь смотрел на четкий черный оттиск печати со звездой и цифрой «13», приложенный к донесению. Тишина в кабинете стояла звенящая. У окна, нервно переминаясь с ноги на ногу, застыл майор Вебер, начальник штаба гарнизона.

— Они проникли в самый центр гарнизона, герр полковник, — тихо произнес Вебер, не выдержав давящего молчания. — Сняли часовых. Вытащили Кляйна из постели. Никто не слышал ни звука. Часовые убиты профессионально: мгновенный удар в шею, никаких следов борьбы. Это не партизаны с вилами и ржавыми берданками. Виден почерк профессионалов, это кадровые диверсанты.

Фон Штейнер медленно поднял на него воспаленные от бессонницы глаза.

— Я умею читать рапорты, Вебер, — голос полковника был похож на скрежет металла. — Я прекрасно знаю, что это не обычные партизаны. Обычные бандиты взрывают рельсы и убегают в болота. А эти… эти устроили нам показательную казнь в самом сердце нашего расположения. Они откровенно издеваются над нами. Их послание предельно ясно: «Мы можем прийти за любым из вас, и ваша охрана — это лишь декорация для нас».

— Мы должны немедленно расстрелять заложников! — выпалил майор, лицо которого пошло красными пятнами гнева. — Как Кляйн и обещал! Если мы проявим слабость, эти русские свиньи решат, что нас можно безнаказанно резать в наших же постелях!

Полковник с размаху ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула тяжелая хрустальная пепельница.

— Идиот! — рявкнул фон Штейнер. — Вы читали их табличку⁈ «Любая попытка использовать заложников приведет к изуверским казням». Вы видели, что они сделали с Кляйном? Ему нанесли тяжелейшие повреждения кишечника, посадив на жердь, оставив умирать от сепсиса на потеху всему гарнизону! Если вы не знаете, это старинный вид казни у русских. На колу жертва может умирать несколько дней в страшных мучениях. Есть и другие казни, не менее страшные и мучительные, хотите испытать их на себе? Если мы сейчас тронем хоть одного заложника, завтра ночью они вырежут весь штаб. И я не уверен, Вебер, что ваши расслабленные караульные смогут нас защитить. При расстреле эшелона они использовали 50 станковых пулемётов. Те самые, что перед этим унесли из склада. Это значит, что их не менее сотни, вы понимаете? Сотня отъявленных головорезов! А знаете, какое оружие было на том складе? Полсотни станковых пулемётов, полсотни ручных, более двух сотен русских автоматов и почти полтысячи их самозарядных винтовок! Вы представляете, какая сейчас у них огневая мощь⁉

Майор побледнел и тяжело сглотнул. Возразить ему было нечего. Страх, который «тринадцатые» посеяли на площади этим утром, уже расползался по казармам липкой заразой. Солдаты вместо чистки оружия шептались по углам о «лесных призраках» и элитном спецназе НКВД, который не берет пленных.

Фон Штейнер тяжело вздохнул, массируя пальцами переносицу. Он, как опытный офицер, понимал, что ситуация полностью вышла из-под контроля. Охранная дивизия обучена бороться с разрозненными группами окруженцев и гонять по лесам необученных крестьян. Столкнуться с кадровой, превосходно оснащенной диверсионной группой, действующей с холодной, математической, даже можно сказать запредельной жестокостью — к такому тыловиков не готовили.

— Соедините меня со штабом корпуса, — устало приказал полковник, пододвигая к себе телефонный аппарат. — И подготовьте шифротелеграмму. Мы запрашиваем помощь.

— Кого мы будем привлекать, герр полковник? — Вебер напрягся. Вызов помощи означал признание собственной военной некомпетентности перед высшим командованием. — Ягдкоманды? Части полевой жандармерии?

— Хуже, Вебер. Гораздо хуже, — фон Штейнер скривился, словно проглотил лимон. — Здесь чистый, рафинированный террор и психологическая война. Это больше не армейский уровень. Доложите о ситуации напрямую в управление СД. Пусть присылают зондеркоманду или спецов из гестапо. Это их профиль — искать иголку в стоге сена и распутывать подобные сети.

— Гестапо? — майор поежился. Взаимная нелюбовь армейских офицеров Вермахта и спецслужб СС была секретом Полишинеля. — Они же вывернут весь наш штаб наизнанку. Обвинят нас в халатности и пособничестве.

— Пусть обвиняют в чем угодно, лишь бы они нашли этого ублюдка, который называет себя командиром 13-й бригады, — отрезал фон Штейнер. — А пока они едут — усилить караулы. Выставить ночные секреты на всех подходах к гарнизону, перекрыть дороги. Удвоить патрули. Заложников… — он на секунду замялся, бросив быстрый взгляд на фото мертвого обер-лейтенанта, — заложников перевести в подвал комендатуры и обеспечить им нормальное содержание. С их голов не должно упасть ни волоса, пока гестапо не возьмет ситуацию в свои руки. И пусть Бог поможет нам, если эти русские решат нанести удар до их приезда. Выполнять!

Вебер козырнул и поспешно выскочил из кабинета. Фон Штейнер остался один. Он медленно подошел к окну, глядя на темнеющую вдалеке зеленую кромку леса. Впервые с начала Восточной кампании полковник Вермахта явственно почувствовал холодок по спине от осознания того, что на этой земле охотник и дичь поменялись местами.

Я понимал, что наша акция с Кляйном вызовет не просто рябь, а настоящее цунами в немецких штабах. Немцы — нация системная, и на системный сбой (а мы для них сейчас именно сбой) они ответят системными мерами. Армейские части для таких задач не годятся, не их компетенция, а значит, фон Штейнер неизбежно запросит помощь у тех, кто специализируется именно на терроре и контрпартизанской борьбе. А кто этим занимался у немцев? Правильно, СД или Гестапо. А это в корне меняло правила игры.

В таких условиях ценность нашего «крота», Ганса Мюллера, возрастала многократно. Но тут крылась одна серьезная проблема — время. Пока он в случае горячей информации найдет благовидный повод выехать из гарнизона, пока доберется до точки встречи, пока мы получим информацию… Могут пройти сутки. А когда за дело возьмется гестапо, счет пойдет на часы, если не на минуты. Мне нужна была мгновенная связь.

Вернувшись на базу, я сразу вызвал к себе командира взвода связи. Трофейных немецких раций после разгрома склада и других трофеев у нас хватало, но использовать их для голосовых переговоров было равносильно самоубийству. Немецкая служба радиоперехвата и пеленгации — «Функабвер» — работала исключительно четко. Засекут долгий выход в эфир, запеленгуют передатчик и накроют квадрат артиллерией. Это если у нас в лесу, так мы этим и Мюллера спалим, а значит нужен другой вариант — Пейджер Джан. Поэтому мы разработали предельно жесткий регламент.