В дверь робко постучали. Вошел майор Вебер, бледный и осунувшийся.

— Герр полковник… что будем со всем этим делать? В гарнизоне уже ходят слухи один страшнее другого.

Фон Штейнер медленно перевел взгляд на Вебера. В глазах полковника больше не было ни капли той прусской дисциплины, которая всегда отличала его.

— Вы понимаете, Вебер, что это значит? — голос полковника звучал глухо, как из бочки. — Это не просто поражение подразделения. Это крах самой идеи нашей безопасности. Они не просто убили Рамма. Они лишили нас статуса охотников. Теперь мы — дичь. Они изучают нас, они подшучивают над нами, они присылают нам «посылки».

Вебер молчал, сжимая фуражку в руках.

— Вы думаете, это всё? — полковник горько усмехнулся, глядя на лежащую на столе печать с цифрой «13». — Этот «Гридень» не успокоится. Он не просто уничтожает нас, он делает из нас посмешище. Вы видели, как солдаты смотрят на меня? Как они смотрят на комендатуру? Они боятся не пуль. Они боятся того, что за ними придут ночью, снимут кожу, насадят на кол и пришлют в подарок.

В этот момент в штабе раздался резкий, сухой звук — на улице, на площади, караульный не выдержал и выстрелил в пустоту, приняв тень дерева за человека. На площади поднялась паника, кто-то кричал, кто-то бросился бежать к казармам.

Фон Штейнер подошел к окну. Он видел, как немецкие солдаты — элита Вермахта, вчерашние победители Европы — в ужасе шарахались от каждого шороха.

— Вот ваша дивизия, Вебер, — холодно произнес он. — Рамм был прав в одном: они не солдаты. Они напуганные дети, столкнувшиеся с чем-то, что находится за пределами их понимания. Завтра придет приказ из Берлина. Рамма будут требовать к ответу, будут спрашивать, где результаты, где головы русских диверсантов. И что мы им ответим? Что мы не можем справиться с сотней призраков в болотах?

Он повернулся к майору: — Сожгите всё, что связано с Раммом. Немедленно. Никаких бумаг о его смерти от «кожных повреждений». Пишите — «погиб в бою при проведении особого задания». И уберите эту печать с глаз моих.

Вебер торопливо схватил конверт с печатью «13» и выбежал из кабинета, словно боясь, что и она может его «заразить».

Полковник остался один. Он достал из стола бутылку шнапса, налил полный стакан и выпил залпом. В эту ночь он впервые за все время войны не лег спать. Он сидел в темноте своего кабинета, слушая, как в ночной тишине гарнизона то тут, то там вспыхивали панические выстрелы — эхо того страха, который посеял «Гридень».

Полковник фон Штейнер знал: смерть Рамма была лишь вступлением. Настоящая война — война, где правила были написаны не в уставах, а на лезвиях ножей «тринадцатых» — только начиналась. И он, старый вояка, был почти уверен, что не доживет до ее конца.

Наш кожевенник, Арон, был одним из тех, кого мы успели вырвать из рук карателей буквально за считанные минуты до расстрела. Его семья — жена и двое детей — погибли, когда каратели зачищали большую деревню от евреев. Тогда мы чуть опоздали и немцы успели расстрелять первую партию, в которую и вошли жена и дочь с сыном Арона. Когда мы привезли его в лагерь, он неделю не проронил ни слова, лишь бездумно глядел в костер, пока я не дал ему работу.

Мастерская Арона — небольшая, наспех вырытая землянка — пропахла дубильными растворами, солью и едким запахом свежей кожи. Когда я принес ему «материал» и объяснил задачу, он не вздрогнул. Лишь бережно, почти с благоговением, разложил кожу на столе.

— Я никогда не делал чучел из людей, — голос Арона был сухим, как осенний лист. — Это грех, командир. Это против всего, во что верят люди. Но этот… — он кивнул на сверток, — это не человек. Это кусок гнилого мяса, который принес в наш дом столько смерти, что сама земля прокляла его. Моя совесть чиста. Я сделаю это.

Арон работал с педантичностью безумца. Он не просто выделывал кожу — он создавал памятник ужасу. Пожалуй это была его лучшая работа и работал он с вдохновением. Для глаз он использовал донышки от немецких бутылок из-под шнапса, которые мы нашли в одном из штабных грузовиков. Он обточил их на наждаке до идеальной прозрачности, а с обратной стороны подкрасил масляной краской, придав им тот самый холодный, стеклянный оттенок, что был у Рамма при жизни.

Три дня землянка Арона была закрыта для всех. Когда он наконец позвал меня, внутри пахло не столько кожей, сколько чем-то могильно-холодным.

Набитое опилками, идеально подогнанное по форме, «чучело» сидело в углу, как живое. В безукоризненно вычищенном мундире, с «железным крестом» на шее, оно выглядело жутко. Стеклянные глаза смотрели прямо перед собой с тем самым выражением ледяного высокомерия, которое Рамм сохранял до последнего вздоха.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как по затылку пробежал холодок. — Ты сделал именно то, что нужно. После войны будет стоять в музее оккупации, что бы все могли посмотреть на того, кто отдал приказ убивать невиновных.

Мы перенесли «экспонат» в штабную землянку. Там поставили его в углу, причём правая рука была поднята в нацистском приветствии.

Когда Волков впервые зашел в штаб после нашего возвращения, он остолбенел. Капитан сделал шаг назад, едва не задев плечом низкую притолоку. Он увидел Рамма, стоящего в углу и хорошо видного в свете керосиновой лампы, и на секунду у него перехватило дыхание. Капитан медленно подошел ближе, глядя в эти стеклянные, безумно-холодные глаза.

— Это… — Волков сглотнул, чувствуя, как по спине поползли мурашки. — Ремезов, вы понимаете, что это выходит за рамки любых инструкций? Если это увидят наши, они подумают, что вы сошли с ума. Если увидят немцы — они просто объявят охоту на уничтожение всей бригады, любой ценой.

— Именно на это я и рассчитываю, — ответил я, потягивая свежезаваренный чай с листьями брусники из кружки и даже не глядя на «собеседника». — Рамм хотел изучать нас как дичь? Теперь он будет изучать наши карты изнутри. Этот экспонат — напоминание для любого, кто рискнет сунуться в наши леса. Мы не просто убиваем врага — мы делаем его частью нашего штабного интерьера. Кроме того, думаю любой язык сразу станет гораздо сговорчивей увидев штурмбанфюрера в углу землянки. Особено если мы предложим ему стать его соседом.

Волков молчал. Он смотрел на Гридня, который окончательно стёр грань между реальностью и безумием. Капитан НКВД понял: человек, сидящий напротив него, ведет войну, для которой в Москве еще не придумали даже названия. Это была война, где страх был не побочным продуктом, а самым совершенным оружием. Он превращал все попытки уничтожения мирных жителей в настоящий кошмар для карателей.

— Вы не просто «Гридень», — прошептал Волков, не сводя глаз с чучела. — Вы — тот самый ночной кошмар, о котором в Берлине будут слагать легенды, даже если эти легенды будут стоить им жизни.

Я лишь кивнул. На столе лежала отчетность по следующей операции, а «штурмбаннфюрер» в углу землянки безмолвно за всем наблюдал. Игра продолжалась.

Тем временем у меня были и другие задачи, которые необходимо было решать. В частности моя мобильность. Достать достаточно транспорта в немецком тылу для меня было не проблемой, проблемой было то, кто будет этим транспортом управлять. С учётом нашего танкиста мехвода, нашлось ещё с десяток водителей, как профессиональных, так и тех, кто просто умел ездить на машине. Для обычного отряда этого хватило бы с головой, но для меня это было катастрофически мало. Вся моя дальнейшая стратегия строилась вокруг рейдов, да и была у меня своя идея фикс — а именно налёт на Ровно, где оккупанты организовали столицу оккупированной Украины. Именно в окрестностях Ровно потом будет действовать отряд Медведева, в который входил и наш легендарный разведчик Николай Кузнецов. Под личиной гауптмана Зиберта, он лично ликвидировал целый ряд нацистских руководителей. Вот для этого мне и требовалось много водителей и я их получил. Для этого пришлось организовать свою партизанскую, лесную школу. Главным инструктором стал наш танкист мехвод, который знал всё, что только ездило. В полутора десятках километров от базы, нашли подходящее место, старый и заброшенный хутор, но в нём и постройках вполне ещё можно было жить, да и на дворе стояло ещё лето, хоть и его конец. Рядом было и поле, не большое, но мне большое и не нужно. Пригнали с десяток трофейных грузовиков, что похуже, да те, которые не вписывались в будущую колонну. Если колонна состоит из одинаковых машин, то она привлекает к себе меньше внимания, чем если из разнобоя. Поскольку самым массовым грузовиком вермахта был Опель Блитц, да ещё и бензиновый, то он и будет нашим выбором. Были у немцев и дизеля, но связываться с ними я не захотел. Солярка была более редким топливом, чем бензин, так что бензиновые машины рулят. Пока основной отряд работал, будущие водители учились ездить. Я кстати при наборе поступил просто, не стал назначать добровольцев в добровольно-принудительном порядке, это когда подходишь к человеку и сообщаешь ему, что теперь он доброволец, так как сам изъявил желание. Зачем, если человек сам заинтересован, то и результат налицо. Короче на утреннем построение просто сказал, что нужно три десятка добровольцев, кто захочет стать водителем. Нашлось аж 32 желающих, вот всех их и взял. Отвезли их на заранее выбранный хутор, а ещё десяток бойцов в охрану. С собой взяли 6 ДП и 4 Максима, на себе им их не тащить, да и у нас пулемётов, что у дурака фантиков. Зато если кто сунется к ним, то десяток пулемётов помножит его на ноль. Ну и разумеется, пока мои будущие водители учились, я занялся подготовкой, а именно постепенный сбор техники и запас топлива.