Мы — это голос тех, кого вы пытались сжечь и мы не замолчим. Вы допустили роковую ошибку напав на нас и теперь вам придётся отвечать за неё.
Командир 13-й бригады спецназначения НКВД, Гридень'.
Я отошел на шаг, любуясь «картиной». Рядом, побледневший и с трудом сохраняющий равновесие, стоял кинооператор. Его камера все еще гудела, фиксируя детали: повешенное послание, искаженное лицо бывшего хозяина Украины и тишину, которая постепенно охватывала площадь.
— Снимай, — сказал я ему, глядя прямо в объектив, словно обращаясь к тем, кто будет смотреть это в Берлине. — Пусть смотрят. Пусть каждый, кто планирует карательную операцию, знает: за ними уже пришли и пощады не будет ни кому.
Пока группа «А» заканчивала с Кохом, группа «Б» под командованием Петренко полностью захватило здание гестапо. Штурм здесь был не менее яростным, но куда более методичным. Сначала шквальным огнём пулемётов вынесли все немецкие укрепления, а затем наша БА-10 рявкнула и от дверей остались одни воспоминания. Пришлось бронемашине на мгновение отвлечься, она как раз методично посылала осколочные снаряды в окна здания, откуда торчали стволы пулемётов. Хотя большая часть гарнизона отбыла в Житомир, но сил в городе у противника оставалось прилично. Вот немцы и укрепили здание гестапо, вот только это им не помогло. Как говорится — против лома нет приёма, окромя другого лома. Так и тут, против орудия бронеавтомобиля немцы ничего выставить не смогли.
Когда наши бойцы ворвались через пролом, сделанный БА-10, они не дали врагу опомниться. Использовали тактику «очистки коридоров»: в каждый дверной проем сначала летела граната Ф-1, затем — очередь ППШ, и лишь потом «тройка» входила в помещение. Гестаповцы, застигнутые врасплох, пытались забаррикадироваться в своих кабинетах, но наши люди работали как хирурги — выстрел в замок и удар по двери, а затем граната в помещение, всё это не оставляя времени противнику на раздумья. Главное, не надо опасаться, что в помещение окажутся свои или гражданские. Самое основное началось, когда здание было «зачищено» от активного сопротивления. Наша цель была не только в документах, но и в тех, кого они держали в своих подвалах.
— Проводника сюда! — крикнул Петренко.
Местный подпольщик, знавший устройство здания, жестом показал на тяжелую стальную дверь, ведущую в подвальный блок. Там, за мощными засовами, находились камеры пыток и временного содержания.
Мы выбили замок очередью в упор. Запах в подвале был невыносимым: смесь хлорки, крови, сырости и нечистот. Но стоило нам осветить фонарями коридор, как из камер донеслись стоны.
— Выводите всех! — скомандовал Петренко. — Живых — в грузовики, без промедления.
Это была сцена, от которой даже у бывалых бойцов сжимались кулаки. Люди, выходившие из камер, больше напоминали призраков: изможденные, полуголые, покрытые следами побоев. Одни не могли идти сами, и их бережно подхватывали на руки наши бойцы.
Кинооператор, следуя за группой, опустил камеру ниже. Он снимал не только наших бойцов, но и лица спасенных. В объективе — глаза, полные шока и медленно просыпающейся надежды. Это было самое сильное доказательство преступлений гестапо: живые свидетели, которые теперь были свободны. И главное, основная масса заключённых были мирными жителями.
— Тихо, тихо, браток, — приговаривал один из наших бойцов, укутывая в немецкую офицерскую шинель совсем юного парня, который едва держался на ногах. — Мы свои. Теперь всё, Ровно наше.
Пока одни бойцы выносили арестованных, другие споро потрошили сейфы. Папки с пометками «Geheim» (Секретно) и «Streng Geheim» (Строго секретно) полетели в сидоры. Здесь были списки агентуры, планы карательных операций, личные дела сотрудников гестапо — всё, что составляло основу немецкого террора на Украине.
— Группа «Б» на связи, — передал Петренко. — Заложники спасены, архивы у нас. Приступаем к минированию подвалов. Кох у вас?
— Кох у нас, — отозвался я. — Отходим по графику.
Мы не оставили гестапо шанса восстановиться. Прежде чем покинуть здание, мы заложили заряды в несущие конструкции подвала, где располагались камеры пыток. Ровно должно было запомнить этот день не как день оккупации, а как день возмездия, когда каратели сами стали добычей.
Ровно захлебывался в хаосе. Немецкие части, базировавшиеся в казармах на окраинах, были дезориентированы. Они слышали мощные взрывы в центре, видели зарево пожаров, но не получали ни одного приказа. Телефонная станция молчала — штабные линии были мертвы. Радиосвязь с Рейхскомиссариатом тонула в «белом шуме» — наши специалисты по РЭБ методично забивали эфир мощными помехами, превращая любые попытки вызвать центр в пустой треск в наушниках.
Первые две колонны — грузовики с пехотой и мотоциклетный взвод — выдвинулись к зданию Рейхскомиссариата с полным спокойствием. Они были уверены: в тылу произошло «ЧП», которое решится за пару минут. Они не знали, что мы их уже ждем.
Грузовики с бойцами «Гридня» были расставлены как ловушки на ключевых перекрестках, перегороженных «случайно» заглохшей техникой. Когда немецкая колонна замедлилась перед затором, из кузовов наших «Опелей» откинулись тенты.
— Огонь!
С дистанции в пятнадцать метров заработали «Максимы» и ДП-27. Это не было перестрелкой — это было избиение. Немецкие солдаты, сидевшие в кузовах, даже не успели спрыгнуть. Свинцовый ливень буквально выкашивал их ряды. Пулеметные очереди прошивали кабины грузовиков насквозь, сбивая водителей и превращая машины в неуправляемые груды железа, которые, врезаясь друг в друга, намертво блокировали улицу. Оставшиеся в живых немцы, вывалившиеся на асфальт, в панике пытались занять оборону за колесами, но их накрывали гранатами.
В это же время другая немецкая группа попыталась прорваться к Гестапо со стороны жилого квартала. Они шли цепью, осторожно, пытаясь понять, кто и откуда ведет огонь.
— В рацию кричат, — заметил Петренко, слушая эфир через наш перехватчик. — «Где штаб? Почему молчит Кох? Что происходит?»
Я усмехнулся. В их эфире был сплошной ад из проклятий и паники. Офицеры пытались связаться с комендатурой, с Гестапо, с охраной комиссариата, но в ответ слышали только наш, специально подготовленный «шумовой занавес», перемежающийся записью немецкого военного марша, искаженного до неузнаваемости, что еще больше сводило немцев с ума.
Когда они вышли на простреливаемый участок перед Гестапо, их встретил «балет смерти». БА-10, стоявший за углом, выкатился на позицию и дал несколько выстрелов из своей 45-мм пушки, накрыв головную группу осколками. А затем, со стороны наших «засадных» грузовиков, ударили пулеметы. Немцы залегли, пытаясь вести ответный огонь из карабинов, но их позиции были как на ладони.
Они не понимали, кто против них. Они не видели противника — только вспышки пулеметов из тентов и бронетранспортёры, свои бронетранспортёры, из которых по ним вели пулемётный огонь. Они пытались вызывать помощь, орали в рации: — «Всем постам! Это штаб гарнизона! Нас атакуют превосходящие силы большевиков! Где авиация? Где поддержка⁈»
В ответ — тишина. Мы создали вокруг центра города «мертвую зону». Любой, кто пытался приблизиться к комиссариату или Гестапо, немедленно попадал под перекрестный огонь. Мы вырезали их группами, отрезая от управления и лишая воли к сопротивлению.
Операторы, снимавшие это из окон домов, фиксировали лица немецких офицеров: это был не страх смерти, это был парализующий ужас от осознания собственной беспомощности. Они были солдатами вермахта, профессионалами, но здесь, в Ровно, против «Гридня» они были слепыми котятами, которых методично расстреливали из глубины их собственного тыла. Ровно окончательно перестало быть «немецким». Оно стало нашим — полем, где враг платил полную цену за каждый день своей оккупации. Остатки немецких частей отходили в панике и деморализованные. А весь город замер в страхе. Даже не сотни, а тысячи жителей видели, как по улицам их города передвигаются бойцы в лохматых костюмах с самозарядными винтовками и автоматами и многочисленными пулеметами. И так, не смотря на все усилия оккупантов, во всё распространялись слухи, одни ужасней других о подразделениях диверсантов НКВД, которые творили в немецком тылу, что хотели и держали в страхе немецкие гарнизоны. Сегодня все жители Ровно увидели, что это сущая правда, что даже такой крупный город подвергся нападению диверсантов, открыто, средь бела дня и немецкий гарнизон ничего не может с этим сделать.
