Семенов посмотрел на часы. Светящиеся стрелки циферблата показывали 22:42. До запланированного часа «Ч» оставалось восемнадцать минут.

— Немцы думают категориями сорокового года, — произнёс Семенов, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка. Он вспомнил слова Гридня, сказанные на инструктаже под Гребёнкой. — Они перекрыли пятьсот метров вокруг цистерн и сидят довольные. Думают, мы попрём на их прожекторы с ножами и термитом, как под Лемболово. А мы им подарим три километра воздухом.

Семенов повернулся к миномётчикам:

— Кравцов! Батарею к бою. Четыре ствола. Прицел по координатам «Скала-4» — триста сорок семь, двадцать два. Работаем зажигательными и осколочно-фугасными. Боекомплект — пятьдесят мин на ствол. Залповый темп — максимальный, без остановки. На всю работу — две с половиной минуты. В двадцать три ноль две мы должны уже свёртываться и уходить. Ни секундой позже.

— Есть, товарищ капитан! — Кравцов развернулся к бойцам, и его голос, обычно спокойный, зазвенел сталью: — Расчёты, к машине! Миномёты на грунт!

Из кузова грузовика на траву мгновенно перекочевали четыре тяжёлые опорные плиты, двуноги-лафеты и воронёные 82-мм стволы батальонных миномётов БМ-37. В кромешной темноте, где безлунное небо не давало ни проблеска, бойцы работали на ощупь, с закрытыми глазами — месяцы тренировок в подмосковных центрах «Школы Гридня» довели каждое движение до автоматизма. Собирали плиты, с глухим стуком вколачивали сошники в плотный, спекшийся за день степной грунт, выставляли углы возвышения по угломеру. Механика дыхания батареи была отточена до секунды.

Пока миномётчики готовили позиции, взвод прикрытия под командованием старшины Громова, бывшего пограничника с нашивками за Хасан, вытаскивал из кузова «Опеля» продолговатые зелёные ящики с надписью «Осторожно. Взрывчатка».

— Громов, — Семенов подошёл к старшине, когда тот уже вскрывал ящик. — Встречную группу берёшь на себя. Где ставишь «подарки»?

Громов, бережно вынимая из ящика плоскую прямоугольную мину МОН-50 на складных ножках, ответил без тени сомнения:

— На выходе из балки, на проселке к Полтавскому шоссе, товарищ капитан. Просёлок там узкий, между двумя лесополосами. Если немецкие броневики из караулки рванут на вспышки — они пойдут ровно по этой дороге. Наша разведка установила, что все объезды заминированы ими же, так что выбора у них нет. Я поставлю веером четыре «монки» на растяжках и две снайперские пары с СВТ и «Брамитами» в охоте. Мы их там вырежем за полминуты. Гарантирую.

— Отлично. Работайте. И помни: фрицы после первого взрыва тупеют на тридцать секунд. Используй это.

В 22:48 четыре миномёта стояли на позициях, вкопанные в землю с ювелирной точностью. Около каждого ствола ровными штабелями лежали открытые ящики с минами — зелёные каплевидные корпуса, похожие на чёрные крупные жёлуди. Бойцы уже открутили предохранительные колпачки со взрывателей и вставили дополнительные пороховые заряды на хвостовики для увеличения дальности.

Кравцов поднял руку, глядя на стрелку секундомера. Бойцы замерли. Слышно было только, как ветер шелестит в дубовой листве и где-то далеко ухает ночная птица.

Красная секундная стрелка пересекла отметку «12», а часовая стала на «11».

— Батарея… По немецкой базе ГСМ… Зажигательными и фугасными… — Кравцов перевёл дух. — Темпом… Огонь!

Первый выстрел прозвучал не как громкий взрыв, а как глухой, металлический хлопок, похожий на удар тяжёлого молота по дну бочки — «Тпппуууук!». Из ствола вырвался сизый, едкий дымок, и 82-мм мина, срываясь в чёрное майское небо, запела свою долгую, унылую, нарастающую песню.

Через секунду хлопки слились в сплошную, барабанную дробь:

«Тппук! Тппук! Тппук! Тппук!»

Четыре расчёта работали как одержимые. Заряжающие, не разгибаясь, подхватывали из ящиков тяжёлые каплевидные мины и ритмично, с глухим стуком, опускали их стабилизаторами в жерла раскалённых стволов. Наводчики, припав к прицелам, лишь чуть подправляли наводку после каждых десяти выстрелов, когда опорные плиты глубже уходили в сухой, пыльный грунт от отдачи.

В воздухе одновременно находилось до сорока мин. Они летели по крутой навесной траектории, поднимаясь на высоту более тысячи метров над степью, чтобы затем отвесно, словно карающая длань, обрушиться на заснувший гравийный карьер.

Полтавская база ГСМ 1-й танковой армии. 23:00.

Обер-лейтенант Ганс Шульц, начальник караула 454-й охранной дивизии, лениво потягивал эрзац-кофе из алюминиевой кружки на вышке у северного въезда. Ночь была тихая, почти домашняя. Внизу ярко светили четыре мощных прожектора, выхватывая из темноты ровные ряды серых автоцистерн «Боргвард» с крестами на бортах и длинную сцепку железнодорожных цистерн на тупиковом пути. Воздух был пропитан тяжёлым, сладковатым запахом бензина и солярки. Часовые у ворот покуривали, пряча огоньки сигарет в ладонях. Всё было спокойно, привычно и по-немецки упорядоченно.

Вдруг откуда-то с высоты, из кромешной тьмы, раздался странный, нарастающий свист. Он не был похож на гул тяжёлой артиллерии или вопль авиабомбы. Это был тонкий, пронзительный, шипящий звук, словно кто-то с силой рассекал воздух раскалённым прутом.

— Что за… — Шульц успел только поднять голову к звёздам.

Первая мина упала точно в крышу стоящей по центру автоцистерны. Раздался оглушительный треск разрываемого железа, и через долю секунды бензиновые пары детонировали. Огромный столб оранжево-белого пламени с чёрной шапкой дыма взлетел на двадцать метров вверх, озарив карьер ослепительным, неестественным светом.

Не успели часовые на вышках закричать и схватиться за оружие, как на территорию карьера обрушился настоящий ливень из стали и огня.

Зажигательные мины, начинённые термитными сегментами и загущенным белым фосфором, рвались прямо на цистернах и асфальтированных площадках. Горящая, незадуваемая смесь брызгала во все стороны, мгновенно воспламеняя лужи бензина, резину колёс и деревянные настилы. Фугасные мины пробивали тонкую броню заправщиков, превращая каждую машину в гигантский фугас.

— Гранаты! Артиллерийский налёт! В укрытие! — орал Шульц, валясь на пол вышки, пока вокруг него рушился мир. Осколки хлестали по бетону, срезая прожекторы один за другим.

Цистерны начали взрываться по цепочке, как гигантские спички. Взрывная волна сносила деревянные бараки охраны, переворачивала грузовики и плавила грунт. Потоки горящего бензина хлынули по гравийным откосам карьера, превращая всю территорию базы в гигантскую доменную печь.

За две минуты на территорию площадью в пару гектаров, на которую немецкие инженеры потратили три месяца строительства, упало ровно двести 82-мм мин. Ни одна не ушла в «молоко». Ад был точен и математически выверен.

Балка Водяная. 23:02.

— Дробь! Прекратить огонь! Свёртывайся! — рявкнул Кравцов, срывая голос.

Залпы смолкли так же внезапно, как и начались. В воздухе висел едкий, удушливый запах сгоревшего пороха и раскалённого металла. Бойцы, обжигая руки о горячие стволы и плиты, выдёргивали миномёты из земли, подхватывали двуноги и бросали их в кузова грузовиков. Механика свёртывания была отработана до такой степени, что через сорок пять секунд на поляне не осталось ни одного следа позиций, кроме тёмных пятен прожжённой травы.

— Отлично отработали, парни, — Семенов опустил бинокль. На горизонте, там, где находилась немецкая база, поднялся гигантский огненный гриб, озаривший всё небо до зенита багровым, пульсирующим светом. Взрывы детонирующих цистерн докатывались до балки тяжёлым, раскатистым гулом, от которого дрожала земля под ногами. — Все в машины! Уходим по маршруту «Бна-2»! Дистанция триста метров, без фар.

Заведённые моторы грузовиков взревели, и колонна, не включая фар, на малой скорости, чтобы не поднимать пыли, двинулась по едва заметной степной дороге в противоположную от взрыва сторону.

Но немецкая система реагирования, несмотря на шок и панику, всё ещё работала.