– Ясно, – кивает она с умным видом доктора наук, защитившего диссертацию о… нелегкой доле плоских червей, например. – Прямо Роман? Или можно обращаться по-человечески? Рома? Ромашка? Ромыч?

– Рома пойдет, – отвечает Холод.

– А ты знала, – Вика резко оборачивается ко мне, – что Мирон – младшая врущая задница? Он же говорил, что это его «запасная» берлога?

Это, видимо, его очередное заслуженное звание к уже присвоенной «смазливой блондинистой физиономии, которой нельзя доверять».

– Нет, я не… – Мне приходится взять себя в руки, чтобы перестать неуверенно шептать. Но меня застали врасплох в непростой день! Очнуться помогает лишь тонкая красная струйка, которая стекает по виску старшего Холода. – У тебя кровь!

В экстренных ситуациях, особенно не связанных с Мироном, я действую куда увереннее и четче. Не обращая ни на кого внимания, бросаюсь вперед, чтобы выдернуть из-под ног Романа… ну, то есть Ромы, одну из моих сумок и достать портативную аптечку, которую всегда ношу с собой. Не слушая возражений и не давая времени одуматься, направляю его в сторону кухни, пока Вика недовольно бурчит о том, что, конечно же, все здесь уберет. Я немного спешу, оттого что нервничаю. Неловко касаюсь мужской спины через рубашку и тут же вздрагиваю, потому что кончики пальцев простреливает разрядом тока.

Мне необходима целая секунда, чтобы прийти в себя, когда на кухне загорается свет.

– Присядь на стул, – прошу, оказавшись с Ромой, которого даже в мыслях очень тяжело не называть Романом, лицом к лицу (или, точнее будет сказать, из-за разницы в росте – моим лицом к его груди). Хотя, казалось бы, не на десяток лет он меня старше. Наверное, лет на пять? – Я не достану…

Кусаю губу, не договорив, он опускает взгляд на мой рот. Хмурит брови и беззвучно шипит от боли, а мне становится физически плохо от осознания сложившейся ситуации: я подбила старшему брату Мирона глаз в его же квартире и теперь должна все исправить, потому что сам Мирон не удосужился мне сообщить, что…

Черт, я злюсь. Ненавижу недомолвки. И вранье не люблю. Смущенно отвожу глаза и, отвернувшись к столу, раскрываю аптечку, чтобы пробежаться по содержимому. Так, где перекись? Марля, пластырь… где хлоргексидин и йод? Почему я вечно не могу ничего найти, когда надо?

Психанув, вываливаю содержимое на стол. Краем глаза замечаю, что, усевшись на высокий барный стул, Рома вытирает лицо тыльной стороной ладони, и я тут же шлепаю его по ней.

– Бактерии! – Стараюсь не думать о том, что только что сделала. Сейчас я прежде всего медик, который должен исправить собственную оплошность. Указательным пальцем отвожу его подбородок чуть в сторону, чтобы оценить порез. – Хорошо бы зашить.

Жаль, у меня нет необходимых материалов. И клея для заживления ран, и пластыря, стягивающего края.

– А ты зашивала уже? – интересуется он, с подозрением косясь на сваленные в кучу препараты из аптечки. И с явным отсутствием веры в меня. Даже обидно становится. Видимо, тот, кого выворачивало на заднем сиденье его машины, по мнению Холода-старшего, и в теории не может быть в чем-то хорош.

– Я учусь в медицинском, если ты помнишь…

– С Мироном, помню, – перебивает он меня, снова вгоняя в краску своей прямотой.

– И да, зашивала, – спешу добавить, чтобы перенаправить разговор в другое русло. – Апельсины, – увидев напряженное удивление на его лице, я улыбаюсь еще шире. – И кстати, если ты боишься врачей, то можешь не переживать.

Я наклоняюсь чуть ближе, чтобы зловеще прошептать:

– Я не врач. Пока еще нет.

На мою шутку Рома, как и ожидалось, не реагирует. Тогда я отступаю к столешнице, мою руки с мылом и обрабатываю их антисептиком из аптечки.

– Расслабься, у меня в арсенале все равно ничего, кроме бинтов и обезболивающего, нет.

Мысленно я ругаю себя, потому что не могу найти даже перекись водорода. Пока не вспоминаю, как месяц назад девочки решили провести эксперимент, где-то вычитав, что в смеси с водой и содой она избавляет белые футболки от желтых следов под мышками. Эксперимент удался лишь наполовину. Пятна ушли, но вместе с ними чудо-средство избавило одежду и от ткани, которую разъело.

Торжественно пообещав себе завтра же пополнить запасы медикаментов, я сосредотачиваюсь на деле: промываю порез над бровью хлоргексидином, осушаю марлевой салфеткой, убедившись, что кровь остановилась, обрабатываю края раны йодом… Рома не дергается, но едва заметно кривит нос и губы. И я по привычке делаю то, что всегда делала для Вики, Мирона и девочек, – осторожно дую на ранку, за что получаю такой холодный взгляд в упор, который должен бы обратить меня в сосульку. Не знаю, почему не обращает. Может, у меня слишком горячее любящее сердце.

Хотя, в общем-то, я понимаю, что заслужила подобное отношение от Ромы, но все равно тяжело осознавать, что ты настолько неприятен человеку.

Пальцы начинают дрожать сильнее, будто я на экзамене. Еще мешает эта его челка, которая падает на лоб с обеих сторон, как шторки. А когда он смотрит на меня из-под нее… Бр-р-р. Я достаю из волос розовую заколку Вики и без разрешения убираю его челку наверх. Так-то лучше.

Заклеиваю пластырем рану, лезу в морозилку и не нахожу там ничего, кроме пачки замороженного гороха.

– Приложи к глазу, чтобы снять отек, – командую я, тыкнув упаковкой Роме в лицо, а он вроде бы и слушается, но быстро убирает ее. Ладно, я сделала, что могла, остальное – его проблема.

Моя проблема – это неуправляемое чувство неловкости рядом с ним. Особенно когда Рома делает вроде бы простые вещи, как сейчас: закатывает рукава форменной рубашки. Почему этот жест кажется неприличным? Я тут же отворачиваюсь, чтобы не смотреть на его большие руки, и больно врезаюсь бедром в угол.

– С-с-с…

– Ты жива? – слышу за спиной низкий голос, жмурясь от боли.

– Извини, – выдаю в ответ, чтобы мы не говорили о моей неуклюжести. – За то, что мы… здесь… оказались. За то, что я буквально… напала на тебя и… Кстати, я не знала, что ты пилот, – зачем-то добавляю я.

– Второй пилот, – поправляет Рома, будто это должно все объяснить, но не объясняет.

Затем он откидывается назад и мягко врезается затылком в стену. С этой заколкой у него на голове говорить с ним оказывается куда легче.

– Это… вау! – Я не скрываю изумления и не пытаюсь льстить, потому что для меня полеты – это правда что-то из сказок. И я сильно удивлена, что в семье Холодов никто ни разу об этом не упоминал. О Романе Холоде вообще редко говорили на семейных ужинах. Как я поняла из рассказов Мирона, так сложилось, потому что Рома предал отца, не пойдя по его стопам.

Только одно дело, если бы он вместо медицины выбрал бродяжничать, побираться на улицах или… ну, не знаю, выступать клоуном в цирке – хоть я и ничего не имею против этой профессии! – но он связал жизнь с авиацией, а это… разве не вау?

– Я не шучу, – уверяю Рому, который молчит. – Это так круто! Меня, например, пугают самолеты. Не представляю, при помощи какой магии эти железные штуковины поднимаются в воздух.

– Это не магия, а аэродинамика.

– Понятно, – бормочу пристыженно. – Я плохо в этом разбираюсь. И не летала никогда.

Вмиг становится неловко оттого, какая я недалекая. Человек управляет самолетами, а я даже порез зашить не могу.

– Меня пугают врачи, – будничным тоном выдает Рома, когда уже не жду. – Я ежегодно прохожу комиссию и каждый раз гадаю, глядя на их шифрованные послания, буду жить или мне вынесли смертный приговор.

Хочется закатить глаза, но я пытаюсь сохранить свойственную Роме невозмутимость. Упираюсь в столешницу спиной и скрещиваю руки на груди, после чего его взгляд опускается ниже, на мою домашнюю футболку. Ту самую NO BRA CLUB, за которую мне тут же становится стыдно. Наверное, он считает меня глупой малолеткой, иначе почему хмурится?

– Они всего лишь беспокоятся о людях, за жизни которых вам придется отвечать в полете, – говорю я.

Рома моргает, вроде бы улыбаясь уголками губ, но глаза остаются холодными. Я не к месту вспоминаю, что именно так он смотрел на меня в нашу первую встречу.