Беру приборы, подогреваю и свою порцию, а затем… Ага, слышу, как Вика допрашивает Холода, поставив кино на паузу.

– Ого! А как вы на самолетах не врезаетесь в молнии? – И, не дожидаясь ответа, сыплет новыми вопросами: – И почему ящик называют черным, если он на самом деле оранжевый? И зачем в самолетах пепельницы, если курить нельзя?

Я решаю прервать их и возвращаюсь в комнату, как раз когда он поясняет Вике, что на самолетах есть специальные разрядники и громоотводы, а ящик яркого цвета – чтобы его легче было найти при катастрофах.

– А называется он черным, наверное, потому, что по сути на нем записаны последние минуты происходящего перед… жуткими событиями.

– Кстати, о жути! – Вика спохватывается, глядя на меня, я чуть закатываю глаза, вручаю Роме тарелку, а сама прошу сестру подвинуться, чтобы сесть с краю. Она что-то недовольно бурчит, но все же уступает мне. Включает фильм и, откинувшись на стену, выдает, что ей вообще-то не очень удобно, но определенно нравится этот вечер.

– Здесь был диван, – негромко комментирует Рома. А я нервно сглатываю, вспомнив, как беспощадно Стас прожег его углями для кальяна. И Мирон с друзьями, будучи навеселе, не придумали ничего лучше, чем отнести мебель на мусорку, где ту уже через пять минут облюбовали местные бездомные.

А на экране тем временем погибает первая жертва, и это только десятая минута фильма. Вика вся на эмоциях удивленно ахает и активно жестикулирует, Рома молча и с аппетитом ест. Я вижу это лишь боковым зрением, но все равно не могу сдержать улыбки, потому что Мирон часто отказывался от моей домашней «стряпни», как он ее называл, в пользу ресторанной еды, приготовленных мамой или домработницей «здоровых» блюд или замешенных в шейкере коктейлей. И наконец выдыхаю, пусть в фильме и начинается самая жесть. Отправляю вилку в рот, отметив, что простая паста получилась сегодня и правда особенно вкусной – может, потому что я справилась с ней самостоятельно. Голова Вики ожидаемо приземляется мне на плечо, а я…

Я думаю о том, не странно ли ощущать в эту самую минуту спокойствие и комфорт, когда мечтала жить совсем другой жизнью? С Мироном.

Легли мы с Викой вроде бы и не поздно, но вот заснула я лишь глубокой ночью. Скорее под утро. Сначала спорили с ней насчет фильма и его концовки: я накидывала варианты, как главные герои могли бы избежать смерти, а Вика раз за разом отметала их как истинный знаток бесконечно закольцованной истории. Пришлось выслушать от сестры целую лекцию о законах кинематографа в жанре ужасов, а потом… потом слушать ее храп. Я не уснула даже с подушкой на голове. И еще одной у Вики на лице. А встав посреди ночи в туалет, застала на кухне Рому, который говорил с Мироном, – тут гадать не пришлось, с кем именно, потому что он назвал его имя. После я уже гадала, что – или кого – они могли обсуждать и упоминали ли меня. В общем, думала ни о чем и обо всем понемногу. Поэтому будильник в половине шестого утра застал меня врасплох.

Я всегда хочу убивать в такую рань, но сегодня – с особой жестокостью.

Не в силах продрать глаза, я довольно быстро сдаюсь желанию поспать еще немного, а стремление выглядеть красивой с утра пораньше отмирает, как ставший ненужным в процессе эволюции орган. Ага, как хвост, который у человека исчез за ненадобностью. От него остался рудимент – копчик, кость в нижнем отделе позвоночника, состоящая из нескольких сросшихся позвонков. Вы знали об этом? К слову, в нашем теле полно таких органов вроде аппендикса и зубов мудрости, от которых теперь, когда не нужно жевать и переваривать грубую пищу, больше проблем, чем пользы.

Чтобы закончить эти увлекательные для пяти тридцати утра размышления, я отключаю будильник и… кажется, пропускаю еще два, которые звонят один за другим. А в следующий раз Вика уже швыряет телефон мне в лицо, угрожая не полениться встать, чтобы выкинуть его в окно, если я не вырублю свою дурацкую музыку. Конечно, у нас же хорошей музыкой может быть только кей-поп или что там сейчас заело у Вики? Я за три дня уже выучила эти ее «апати-апати». И я вроде бы почти готова приложить усилия, чтобы открыть рот и пошутить вслух на тему музыкальных предпочтений сестры, пока не замечаю на экране время: шесть часов четыре минуты. Черт!

Вмиг, будто и не лежала, растекшись по кровати, вскакиваю на ноги. Ага, словно металлическая пружина вонзилась в одно сокровенное место, а я знаю, как больно это может быть. В детстве у бабушки в деревне мы с Викой соревновались, кто, прыгая на перине, достанет до потолка (конечно, у меня было преимущество в росте, но Вика была слишком упрямой, чтобы сдаться). А старая кровать не предназначалась для подобных состязаний. В общем, у меня остался тонкий шрам на ягодице. Повезло, что от букета крапивы, которым дед гонял нас по двору, узнав об испорченной мебели, не осталось следов.

Я хватаю приготовленные носки, спортивный топ и практически выкатываюсь в пижаме в коридор. Медленно моргая и врезаясь по пути в стены, бреду в ванную комнату, пока где-то справа мелькает тень. Рома?

– Подожди две минуты, пожалуйста! – забыв пожелать доброго утра, потому что ни черта оно не доброе, прошу куда-то в пустоту, прежде чем запереться в ванной. Надеюсь, это все же был Холод, а не призванный фильмом ужасов дух смерти, который за нами пришел. Я еще не вернула Мирона, мне слишком рано умирать.

Приложив усилия, чтобы широко раскрыть глаза, оцениваю видок в зеркале, и… это ужасно по всем фронтам. Волосы бесполезно трогать, там ласточкино гнездо. Я не умываюсь, а просто опускаю лицо под поток холодной воды из крана, а затем, похлопав себя по щекам, размазываю по зубам пасту. Все это занимает явно больше двух минут, поэтому, натягивая непривычно тесный спортивный топ, громко сообщаю в никуда, что уже переодеваюсь и скоро выйду. Ответа нет, и я становлюсь еще увереннее в том, что тень мне привиделась, а Рома давно ушел. Использую по назначению дезодорант, чтобы пахнуть розами, а не потом, и выбегаю в коридор, совсем не ожидая, что с ходу врежусь в… грудь. Твердую. Широкую. Мужскую.

Не ушел, значит.

Я вскидываю голову так резко, что перед глазами появляются мушки и хрустит в шее. Ну вот, еще не вышла на пробежку, а уже травмировалась. Мог бы съязвить он, но… нет. Рома молчит. А я могу думать лишь о том, как, должно быть, выгляжу, пока смотрю в его зеленые глаза. Кажется, что сейчас при естественном свете они еще ярче, чем я их запомнила. Может быть, я таких и не видела никогда. По статистике, зеленые глаза вообще редкость: только у двух процентов населения Земли. И вроде бы это тоже немало – примерно сто шестьдесят миллионов человек. Но попробуй выйти на улицу и отыскать хотя бы пару зеленоглазых людей за раз…

– Что? – наконец спрашивает Рома после повисшей паузы.

– Повязку зря ты снял, – не придумываю ничего лучше, чем отругать его, чтобы не смотрел на меня так пристально из-под челки.

– И тебе доброе утро, – ровным тоном с едва уловимой хрипотцой в голосе произносит он, отчего я тут же краснею. И почему я вообще решила, что лучшая защита – это нападение?

– Может, пойдем уже? – Я вжимаюсь в стенку и протискиваюсь мимо него, не дожидаясь ответа.

Не обуваюсь, а скорее запрыгиваю в кеды, наплевав, что помну задники, распахиваю дверь, перешагиваю порог и наконец выдыхаю за пределами квартиры. Но как только адреналин от общения с Ромой на близком расстоянии отпускает, на меня с новой силой накатывает сонливость. Я едва не отключаюсь, дожидаясь лифт. Хотя, наверное, стоило обойтись без него и спуститься пешком. Чем не утренняя зарядка? В кабине жмурюсь от яркого света, откидываюсь затылком на зеркальную стену. И конечно же, путаюсь в ногах на выходе, когда мы прибываем на первый этаж. А после, стараясь опередить Рому, чтобы не проталкиваться на улицу одновременно с ним, я врезаюсь в не сработавшую от кнопки подъездную дверь.

Черт, тру, ступая по дорожке, ушибленный локоть, а Рома обходит меня и начинает быстрее переминаться с ноги на ногу, будто собирается… просто бежать?