Мы вместе занимались, готовились, решали тесты и разбирали непонятный материал. Я проводила с Мироном любую свободную от школы минуту, а он наконец потихоньку оттаивал, оживал: смеялся, шутил, открывался мне. Рассказал, что всегда завидовал старшему брату, который бросил вызов отцу и пошел против системы, за что того едва ли не вычеркнули из завещания. За выпускной год мы с Мироном сильно сблизились и, как итог активной слаженной работы, стали студентами-медиками! Оба! И плевать, что Мирону помогли связи отца: он очень старался, но немного недобрал баллов для поступления.

Два года все шло своим чередом. Медицина незаметно украла мое сердечко. Еще бы нет, учитывая, что «Анатомия страсти» по жизни была моим любимым сериалом. Конечно, случались трудности и пересдачи (у Мирона, по крайней мере) – куда без них! Но где-то в середине второго курса все начало сильно меняться. Мирон стал забивать на учебу, часто прогуливал пары. Мне приходилось краснеть из-за него перед преподавателями, а его отцу делать очередные спонсорские подношения или звонить старым приятелям, чтобы хоть как-то исправить ситуацию. Мирон чаще пропадал из виду и, к моему удивлению, больше занимался спортом, а потом… появилась чертова Сабрина.

Эта рыжая стерва задурила ему голову! Благими делами и целями во имя спорта! Да только слепой не видел, как она поедала Мирона глазами, каждый раз как они оказывались рядом. Ну конечно, ей было выгодно иметь с ним дело! Помимо того, что он был явно в ее вкусе, с помощью Мирона и его окружения, где было немало позеров, желающих похвастаться друг перед другом благотворительными взносами, эта секта начала уверенно набирать популярность. У них появились крупные спонсоры, еще более крупные и благие цели!

Последний раз Мирон с Сабриной водили каких-то мажоров в поход по норвежским тропам[4] и об этом даже писали в известном спортивном журнале: деньги, вырученные с этой поездки, пошли на строительство детской площадки где-то в области. И это было правда круто, я гордилась Мироном, но… чем сильнее он вливался в эту тусовку, тем меньше времени уделял учебе и мне.

Идеальные картинки, как мы вдвоем в медицинских халатах целуемся по углам больницы в рабочее время, занимаемся любовью где-нибудь в ординаторской или вместе проводим сложнейшие операции, рассыпáлись на глазах. Меня накрывала паника. Она сковывала все тело: горло, легкие. Я задыхалась от страха. Как сейчас.

Кажется, я собираюсь умереть прямо в машине Мирона и навсегда испортить кожаную обивку салона, которым он так гордится.

– Катя, тише. Дыши, – меня внезапно успокаивает тревога в его голосе. Я включаюсь будто по щелчку. Ловлю себя на мысли, что до острой боли впиваюсь ногтями в плечи, и тут же оглядываюсь по сторонам.

Мирон продолжает говорить:

– Я не планировал расставаться с тобой в ресторане, но понял, что все и так зашло слишком далеко и…

Он говорит со мной как с душевнобольной – медленно, осторожно, с паузами и акцентами. О том, что у нас разные интересы, что мы не совпадаем, не подходим друг другу, что с самого начала он хотел для себя другого, а я совсем не понимаю и не принимаю ни его самого, ни любовь к спорту.

Вот так вот. Оказывается, он бросает меня, потому что, по его словам, я спланировала идеальное будущее за нас двоих и всеми силами пыталась туда впихнуть Мирона. А он не впихивается. Не подходит на эту роль. И вообще это никакая не любовь, потому что любовь так не работает.

– Нам было хорошо вместе, удобно… – ранит меня каждым словом, потому что я, несмотря на его громкие заявления, все еще влюблена в каждую его черточку: разрез голубых глаз, милую родинку над губой, по-девичьи красивые губы и даже веснушки, которые у себя на лице я упорно замазываю каждое лето. – Я благодарен, что ты поддержала меня, когда мне было тяжело, но… я не просил…

– Мне теперь негде жить.

Это все, что я произношу, прежде чем Мирон кивает, заводит машину, а затем произносит тише обычного:

– Я что-нибудь придумаю, – и, не задавая дополнительных вопросов, негромко включает радио и плавно трогается с места.

И наверное, логичнее, а возможно, даже эффектнее было бы, как в кино, потребовать немедленно остановить автомобиль, выскочить едва ли не на ходу, с грохотом хлопнуть дверью за собой, послать Мирона далеко и надолго… На деле же все выходит совсем иначе. На спектакль нет сил. Платить за такси нечем. Я потратила все деньги, которые папа присылает мне каждый месяц на питание, мелкие расходы и оплату жилья, на новое постельное белье и дорогие рамки для совместных фотографий. Я собиралась расставить их у Мирона в спальне! И даже стипендию спустила на электрическую щетку, которой никогда не пользовалась, но которая есть у Мирона дома. Я хотела соответствовать ему.

В реальности через пятнадцать минут дурацких хитов по радио Мирон молча паркуется там же, где меня забирал. Молчит, даже попав передним колесом в ту же яму, которую поймал на выезде со двора. Я так же молча выхожу из машины, на автопилоте выстраиваю визуальный маршрут до подъезда. Ровной гордой походкой, не оборачиваясь, дохожу до крыльца, судорожно прикладываю к замку ключ-магнит, который срабатывает не с первого раза. И не со второго, и не…

Черт. Переваливаюсь через порог и вместе со звуком захлопывающейся за спиной двери съезжаю по исписанной маркерами стене вниз. Обнимаю колени, утыкаюсь в них лицом, позволяя себе пятисекундную слабость. А после думаю о девочках и заставляю себя встать – нет, я не буду показывать другим, как все плохо. Может, все и не так плохо, как мне кажется? Вдруг Мирон не всерьез? Да, его обидели мои слова про секту, но он ведь одумается, правда?

В квартиру, которая так долго была моим домом, я поднимаюсь уже немного в другом настроении. Тихо разуваюсь в коридоре, прислушиваюсь, заглядываю в гостиную, пока не…

– Ты быстро. – Подпрыгиваю от мрачного голоса сестры, что сидит на диване, будто и не вставала с него все это время, за которое мой мир перевернулся с ног на голову. Но розовый тоник на ее волосах стал не таким ярким, значит, она как минимум принимала душ.

– Где девочки? – отвлекая внимание от себя, спрашиваю я. Их не слышно. Дома вообще необычайно тихо.

– Даша пошла в свой медицинский кружок кройки и шитья людей. А Вася убежала с ночевкой на детокс без телефонов для восстановления… – Вика явно силится вспомнить точные слова, – духовной, кажется, связи с телом, которая… в общем, прошлые жизни свои она собирается смотреть. Надеется, что была какой-нибудь царицей или богиней египетской. Прикол, если на самом деле она жук-навозник, как те скарабеи, да?

Я не слушаю, потому что с выдохом падаю рядом и, запрокинув голову на спинку дивана, блаженно прикрываю глаза. Хотя бы сейчас не нужно изображать, что все прекрасно.

– А про меня не хочешь спросить? – слышу голос Вики над ухом. Она может быть надоедливой, когда пожелает.

– Ты тут, что мне спрашивать?

– Как у меня дела, например.

– И как?

– Я умираю, кстати, – она произносит это предельно серьезно, вынуждая посмотреть на нее.

– Окей. – Я приподнимаю брови, ожидая продолжения. – И ты так решила, потому что…

– Я пролистала это. – Вика с глухим стуком опускает мне на колени тяжеленную книгу, заставляя невольно ахнуть. «Пропедевтика внутренних болезней». – Я нашла у себя симптомы как минимум десяти смертельных болезней, так что я вряд ли надолго займу комнату в общаге. Может, даже вам с Мироном не придется искать мне раскладушку. И это я еще не долистала даже до середины…

– Я подарю тебе подорожник в горшке. Будешь прикладывать, и все пройдет.

– А вы точно будущий доктор? – смеется Вика, а потом вдруг смолкает и спрашивает уже совсем другим тоном: – У тебя все хорошо?

Я так устала, что кладу книгу на стол и честно говорю «нет». Следует небольшая пауза, а затем еще вопрос:

– Вы не съезжаетесь?

– Мирон сообщил, что хочет расстаться. – И, только произнеся это, услышав резкий вдох Вики и посмотрев на нее, я понимаю, что это и правда происходит. Мне становится так горько. Я тут же спешу добавить, что все не так плохо, что Мирон обязательно одумается и… – У нас ведь нет реальных причин, чтобы расходиться! Он передумает. Не знаю, что на него нашло.