Проснулся я от яркого солнца. Луч лёг на лицо и грел веко. Кровать чужая, гостиничная, непривычно мягкая, матрас проваливался под боком как сугроб. Тихо. Где-то на улице звякал трамвай.

Я полежал так с минуту, ни о чём особо не думая, разглядывал лепнину на потолке, узоры трещин.

Потом по привычке просканировал себя. Я делал это каждое утро столько лет, что и не помнил, когда был первый раз. Тело, источник, каналы — всё ли на месте, всё ли цело.

Начал с сожжённого канала на правой руке, постепенно он заживал, ещё месяц-полтора, и восстановится. А затем я застыл, не веря увиденному. Мой источник подрос. Налился, раздулся за эти дни. Но это было неважно, важно было то, что у меня открылся новый дар.

Раньше чем через полгода он у меня ещё не открывался, а тут всего несколько дней, как я перешёл на шестой. Быть не может!

Прощупал ещё раз, осторожно, со стороны, как трогают незнакомый инструмент.

Есть.

Точно есть.

Вчера прорыва не было, да и наставник бы заметил. Значит, я не проспал, дар открылся недавно, этой ночью или даже утром.

Что это?

Какой он?

Чтение прошлого, которое я так ждал?

Или что-то другое?

Надо поспешить в управление, может быть, Волков ещё не уехал, а если уехал, то Киселёв там, испытаю новый дар на нём.

Я думал, а сканирование, пройдясь по мне, начало проверять всё вокруг.

И тут оно поймало рядом чужое присутствие. Тёплое. Близкое. В полуметре от меня.

Я не один.

Скосил глаза. На тумбочке с моей стороны — две знакомые кобуры. В одной мой тяжёлый револьвер работы Скрабеля. И рядом — её, полегче. На стуле и на полу одежда. Вперемешку, моя и её.

Светлые волосы на подушке.

Маша.

Опа…

Вот тебе и «не гони её от себя». Я перевёл взгляд на грудь, прислушался к ровному дыханию под одеялом, и под рёбрами шевельнулось то, чему я давным-давно не давал ходу. Внутри разошлось тепло.

А потом новый дар сам собой, без команды, потянулся к ней. Как палец тянется потрогать свежий шрам.

И вокруг Марии начало наливаться свечение.

Контур обхватывал девушку по всему телу, он не был красным. Он был фиолетовым.

Яркий, густой, багрово-фиолетовый — выше всякого красного, как нота, взятая там, где нот уже не пишут.

В этом цвете не было ни холода, ни тепла, в нём читалось другое. Неправильное. От него зудело в зубах и тянуло отвести глаза.

Внутри меня всё сжалось, а в висках застучал пульс.

Я отшатнулся.

Спиной в изголовье, в холодную спинку кровати. Одеяло сползло.

Рука сама потянулась к тумбочке.

К револьверу.

Рука расстегнула кобуру, и пальцы сжали холодную рукоять. Я потянул револьвер. Медленно, чтобы не шуметь. В барабане был стандартный заряд из двух антимагических, четырёх разрывных.

То что надо. Медленно выдохнул и спустился на прохладный паркет.

Половица не выдала. А в кровати ровно дышала Маша, так дышат, когда нечего бояться.

Но контур держался.

Он оставался всё тем же багрово-фиолетовым, густым, выше всякого красного.

Я кинул ментальный щуп к девушке и не встретил преграды. Её внутренняя защита была отключена. Странно, обычно у неё там неприступная стена, а тут пусто. Аккуратно, чтобы не разбудить Черкасову, я заглянул внутрь.

«Замещение».

Это точно было оно. Мой новый открывшийся дар, я теперь видел не только попаданцев вида «сосуществование», но и не подсвечиваемых до этого с «замещением».

Мария была врагом.

Дар не врёт.

Вот она, правда, дышит в полуметре. Светлые волосы на гостиничной подушке.

Большим пальцем взвёл курок.

Жми.

В груди что-то сдвинулось, и сердце заколотилось как бешеное. Пульс бил в ушах, в висках и под подушечкой пальца на спуске.

Софья Михайловна вчера в кабинете всё разложила по полочкам. Два рода замещения. Одно — после смерти настоящего носителя: чужой беды там нет. Другое — когда тот, кто вытеснил живого, занял тело силой. Начал жизнь тут с убийства. Вот с такими, сказала она, надо воевать без оговорок и без жалости.

Дар показал мне «замещение».

А вот какого рода — не показал.

Натренированный рефлекс инквизитора поднялся сам, без спроса. Вычислил попаданца — убей или тащи в штаб. Без оговорок и без жалости. Рука это знает лучше головы.

Палец плотнее лёг на спуск.

И встал.

Рода-то я не знаю. Преступница, что вытеснила живого и начала тут с крови, или призванная обрядом, как Анна, ни в чём не виноватая? Контур один, цвет один, а приговор разный. Покуда не разберусь, не стреляю. Инквизитор сперва разбирается, потом карает. Этому меня и учили.

Маша дышит в полуметре и ни разу меня не предала.

Рефлекс — своё: жми.

А я — нет.

Перед глазами поплыли воспоминания, кусками, вспышками. Всё, что я помнил про Машу.

Первый день. Пономаренко загнал на штурм четверых практикантов и двух инквизиторов, неделю как получивших чёрные плащи. Я вытащил её из той переделки вместе с остальными. Затем совет, где Маша повела себя не как остальные. А потом она протянула мне руку. Без пульса. Пульс пришёл через секунду, но слишком ровный.

Как она дралась в банке на Садовой. Троих полицейских разобрала за пару секунд: шаг назад, заход за плечо, удар в шею. Голыми руками, без магии, будто всю жизнь только этим и занималась. А не как коричневый плащ на первом выезде. Охотник.

Как её пропихнули ко мне в напарники. Зашёл в свой кабинет, а там уже сидит она, и мои карандаши стоят строем. «Спросите Софью Михайловну». Протекция с самого верха. Софья Михайловна, Иван Иванович. Адепту-первогодке.

Резонатор в «Орске». Древний накопитель, про который я и не слыхал, а она назвала сходу, как старого знакомого. И чужую ауру натянула за пятнадцать секунд — адепту на такое нужны минуты, если он вообще это умеет.

И газлайтер у колонны, сквозь зубы, сквозь свою боль: «Ренегатка. Мы знаем, чья ты».

Они знали. Враги знали, кто она, а я — нет.

Слишком всё это непонятно. Слишком много для одной девчонки.

А главное — я ей поверил.

Спину доверил. В храме, в бою, в двух мирах подряд. Мы прошли плечом к плечу, и она ни разу не дрогнула, не дала мне упасть.

Рядом спал монстр, которого подсветил мой дар. Дышал ровно и тихо.

И ведь ни разу меня не предала.

Чёрно-белый мир инквизитора, что спасал меня до сих пор и делил людей на хороших и плохих, треснул.

Я снял палец со спуска. Большим пальцем придержал курок, плавно отпустил.

Под рёбрами шевельнулось то, чему я этой ночью наконец дал ход. Тепло. Никуда не делось, лежало там же. Вот и весь я теперь: в одной руке ствол, под рёбрами тепло, и всё это о ней.

Дождаться, пока проснётся? Ну уж нет, хватит!

И дело не в стыде. Канал между нами открыт. Стоит Черкасовой выплыть из сна, и она поймает всё, что у меня сейчас наверху. Контур. Револьвер. Всё до последней мысли. Канал не заглушить, пока мы рядом. Значит, надо уходить.

Я сунул револьвер в кобуру. Тихо собрал раскиданную по полу одежду, свою и её вперемешку. Забрал свою. Её кобуру с лёгким револьвером оставил на тумбочке, где лежала. Вышел в коридор. Там и оделся, ненадолго прислонившись к холодной стене у двери, словно сбегающий любовник.

В номере осталась спать Маша.

И тут же всплыли слова Петра в трактире: «не гони ты её от себя по старой привычке».

Вот и не погнал.

Сам ушёл.

На улице стояло ясное утро, солнце уже грело вымытый дворниками булыжник, и от него шёл лёгкий пар. Где-то за углом звякал трамвай. «Урал» ждал у крыльца гостиницы, рядом её «Иж». Я перекинул ногу через седло, но заводить не стал.

Что дальше?

Совещание. Утром, в управлении. Глава ордена, Филипенко, Пономаренко и местные начальники, с которыми я так и не познакомился вчера, одним словом, вся верхушка. Туда бы и мне надо заглянуть, я всё же теперь инквизитор по особым поручениям.