По залу прошёл гул. Долгий, низкий, снизу вверх.

— Всё. Теперь можем выходить.

Я стоял напротив Захара и считал грани в нише.

Восемь. Потом посмотрел на свод зала перед железной дверью, опять восемь плоскостей, сходящихся под сводом, тёсаный камень стык к стыку, без раствора, и швов не найти даже ногтем.

Как в «Серове». Как в «Орске».

Это уже третий.

Только этот не глушит источник. У этого нрав другой, он ходит. Живой камень, взнузданный и приученный к руке.

Холодок прошёл по спине.

— Дом предков? — спросил я.

Захар вытер ладонь об платок. Долго, тщательно, палец за пальцем.

— Лабиринт строил мой предок, — сказал он наконец. — Сын Земляного Олега.

И всё. Ни слова больше.

Земляной Олег. Один из сильнейших магов древности, изгнанный с большой земли за мятеж против императорской семьи. Выходит, его потомок возвысил новый род и добился благосклонности императора.

Пять дней я сидел в архиве и водил пальцем по податным книгам, выписывая все ветви. А надо было просто проверить Снежного.

А Пётр ведь говорил, что Захар очень непростой человек. Да и Софья хвалила его теплее, чем хвалит вообще кого-либо. А я месяц держал Захара за работягу с ломом и рыл род по бумагам, вместо того чтобы раз спросить про человека, с которым сражался рядом.

М-да… Облом.

— Это что, храм? — тихо спросила Мария.

Захар посмотрел на восемь граней. Пожал плечами.

— Не знаю. Мне не рассказывали.

Я взял его ладонь, потом заживил порез: свёл края, остановил кровь. На лечение сил хватало, источник за всё время просел только на половину, а за время отдыха набрал ещё немного. Маша так же. У Захара было на самом дне. У Анны — сухо в ноль, она выкачала себя за сутки до дна, наполняя отца.

— Пора выходить, — сказал я.

Мария достала из кармана медальон и надела. Щёлкнула застёжкой, поправила ворот.

Фиолетовое зарево на краю поля зрения погасло как задутая свеча. Дар выдохнул, и за плечом снова встала знакомая глухая пустота.

Она поймала мой взгляд. Я подержал его полсекунды и кивнул на проход.

А прохода не было.

Была дорога.

Лабиринт выстроился в один коридор — прямой, метра четыре шириной, без единой развилки, от порога бронедвери и в темноту, на подъём. Стены стояли смирно. Камень, который ночь напролёт резал и запирал, теперь стелился под ноги хозяйской крови.

Шли все вместе, в ряд. Захар впереди на полшага, и лом его мерно постукивал о гранит, как трость старика: бум… бум… бум. Он слушал через железо землю впереди.

Свет мы увидели издалека. Белое пятно легло на пол в конце коридора и росло с каждым шагом, и с ним рос день: сначала посветлел камень, потом проступили борозды кайла на стенах.

Я вышел первым и на мгновение ослеп: полуденное солнце било по глазам как кувалда. Прищурился. Проморгался.

Двор. Разбитые колонны. Тело нападающего, вздувшееся на солнце, и над ним столб мошкары.

Внизу, у разбитых ворот, стояли раскуроченные Захаром машины сектантов, а рядом уже новые.

Два вездехода, борта в грязи. Люди. Восемь, десять — считать я начал раньше, чем разглядел лица в армейской форме.

И лица разглядел.

Коренастый, шея борца, борода как из медной проволоки, подпалённая с правого бока. Рядом — длинный, худой как жердь.

Разведгруппа Иванова. Огневик пятого, воздушник четвёртого. Позавчера они раскладывали передо мной карту в кабинете коменданта и советовали не соваться в этот квартал.

Гарнизон. Свои.

Я поднял руку.

— Мы ту…

Договорить не вышло.

Медная борода вскинул ладонь без единого слова и окрика.

Огненный шар сорвался с руки и пошёл по дуге вверх, наливаясь белым.

— Назад! — я толкнул Марию в плечо.

Не успеваем. Вчетвером — не успеваем.

Худой шагнул вбок и развёл руки.

Воздух потёк к шару. Трава легла кругом, пыль сорвалась с камней и потянулась туда же, в одну точку. Шар вспух, провернулся вокруг себя и вытянулся столбом.

Гул ударил по ушам.

Огненное торнадо выросло над землёй в три человеческих роста и качнулось к нам.

— Захар!

Он уже бил ломом в землю.

Камень пошёл вверх ровной широкой стеной.

Метр. Полтора.

Захар сильно сжимал лом, а сквозь зубы у него вышел звук, короткий и злой, будто в спину всадили нож.

Ещё десять сантиметров. Кромка рваная.

Стена встала недостроенной.

А огненный торнадо уже подходил к ней.

Огненное торнадо вошло в стену.

Камень принял удар и удержал. Гул был такой, что, казалось, за барьером буксует грузовик.

Но стены оказалось мало, огонь полился через верхнюю кромку, как кипяток через край кастрюли, разбрызгиваясь в стороны.

Мы стояли в четырёх шагах от стены, до входа в пестовский схрон шагов двадцать.

— К стене! Вплотную!

У самой кладки перелив проходил поверх голов. Я прижал Анну к земле, пригнув ей голову ладонью. Захар навалился рядом, Мария присела с другого бока.

Жар.

Дышать невозможно. Ощущение, что воздуха нет — лишь огненный жар, обжигающий лёгкие.

Волосы зашипели. Кожа на затылке стянулась.

Трава между стеной и проёмом превратилась в пепел.

Магию жизни на кожу, телом прикрывал Анну и Захара. Сверху, там, где самый жар.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Отпустило.

Огонь ушёл вверх и в сторону, гул откатился ко входу в подземелье. Камень Захаровой стены у нас над головами светился тёмно-вишнёвым и шипел.

Анна дышала мелко и часто, как собака после погони. Она держалась за мой рукав, не собираясь отпускать.

Я потратил десятую часть источника за четыре секунды. Дёшево.

— Назад, в проём!

Короткая перебежка, пока не рассеялась пыль, поднятая огненным смерчем. Мария втолкнула Анну в проём первой, Захар пятился следом, сжимая лом.

Я оглянулся на ходу, один раз, в сторону имения. Мотоциклы стояли у колонн, в тени. С ними всё хорошо, не пострадали.

Зайдя внутрь, почувствовал прохладу подземелья и тишину, хотя запах гари был и тут.

Спуск уходил вниз. Но Захар не спешил, он уже разворачивался обратно к свету, перехватывая поудобнее лом.

— Вниз, — сказал я. — Оба. Быстро.

— Игорь, я ещё…

— Ты пуст. Аня тоже. Вы будете только мешать.

Он смотрел на меня секунду. Расклады Захар считывал быстрее всех, кого я знаю, и за эту секунду он уже всё понял.

Кивнул. Взял дочь за руку и потянул её вниз.

Анна с расширенными глазами обернулась на Марию, та коротко качнула подбородком: мол, иди.

Мы встали у края проёма, слыша, как шаги удаляются в глубину убежища.

Я переглянулся с напарницей. Маша стояла слева от проёма, спиной к камню, револьвер стволом вверх у щеки. Я справа.

Во дворе всё ещё оседал гул от огненного удара.

Прокрутил в голове последние полминуты. Иванов вскинул ладонь, когда я поднимал руку и говорил «мы». При свете дня, в пятидесяти шагах, на чёрный плащ ордена. Без окрика.

Что это было?

Почему военные напали на нас?

Я выглянул вновь, усилив восприятие. Двор был в пыли и летающем в воздухе пепле. Трава догорала полосами, дым стелился клочьями. Тело сектанта, висевшее недалеко от входа на каменном столбе, обгорело с одного бока, а мошкары над ним больше не было — сгорела.

Военные шли от вездеходов вверх по склону, разбившись на пары. Восемь. Ещё двое остались у машин и с места так и не двинулись.

Они шли молча, без оглядки друг на друга и жестов.

Это я отметил первым, и стало неуютнее, чем от торнадо. Так в имперской армии не воюют. У нас ведь как? Главный враг — это твари с прорывов, а им не понять ни нашу речь, ни мат, ни тем более жесты. А здесь по щебню поднимались восемь человек, и я слышал только сапоги.

— Инквизиция! — крикнул я. — Оружие на землю!

Нападающие даже не сбили шаг.

Но работали грамотно. Двойки двигались перебежками, от валуна к игле, от иглы к дереву. Один бежит, второй держит сектор. Складку склона у флигеля использовали всю. Так учат в первый год службы, и так почти никто не ходит на третий — живой человек ленится. Эти двигались так, словно они на учении перед комиссией.