Монополию такого веса не прячут от истории просто так. Её охраняют. Вопрос только — кто и от кого.

Пятый день я оставил под опись имений. Недвижимость рода собиралась по крохам из земельных платежей и к обеду легла передо мной одним листом.

Имений у Пестовых числилось прилично, как у всякого здорового рода. Первое, у Серова, продано, с него мы начали. Родовое гнездо — Новоархангельск, имение располагалось в городе, в старых ведомостях при нём числились алхимическая лаборатория и литейный двор. Последняя запись — «утрачено», подать снята, произошло это семьдесят лет тому назад, вместе с падением колонии «Новоархангельск».

— «Новоархангельск» держат до сих пор, — сказала Мария, глянув на мою выписку. — Колония пала ещё при жизни Кирилла Павловича Пестова. Два города были отбиты — сам Новоархангельск и Балтийск, соединили дорогой, между ними ходят бронесоставы. Остальные земли так и не чистили, дорого, да и незачем.

— Откуда знаешь?

— Хрестоматийный случай, его на лекциях по колониям разбирают. Единственная колония, откуда империя ушла, но не совсем.

Центральное имение стояло под Новогородском, действующее: подати шли исправно, плательщики — наследники по женским ветвям. Туда без высокой санкции не подъедешь, Мария оказалась права. Ещё с десяток имений поменьше, они значились при заводах по кольцам, почти во всех секторах.

И одна строка не вязалась с остальными: имение под Петербургом. На большой земле, куда род, судя по всем этим книгам, почти не ездил: ни закупок, ни тяжб, ни платежей столичным конторам — вся жизнь в колониях. Зачем колониальному роду дом под столицей, я объяснить не мог и разбираться пока не стал. В копилку.

А вот Новоархангельск объяснять не требовалось. Родовое гнездо, лаборатория, литейный двор и статус «утрачено» при живых наследницах. Руины, забытые на семьдесят лет, до них никому нет дела. Единственный пестовский адрес во всей описи, куда можно дотянуться, не спрашивая ничьего разрешения и не тревожа тех, кто ставил литеру.

Я сидел над листом и чувствовал: ещё немного, ещё одна полка, и я пойму, как Пестовы связаны с Осьминогом. И уж тогда получу санкцию, чтобы разворошить там всё.

— Воронов!

В дверях архива стоял Пономаренко. Таким довольным я его не видел, пожалуй, никогда. Улыбка до ушей, глаза довольные.

— Заканчивайте с бумажками, Воронов. Вас вызывает Иван Иванович, — Пономаренко выдержал паузу и произнёс с наслаждением, — и он вами о-о-очень недоволен.

Пономаренко не поленился проводить нас лично. Шёл сбоку, на полшага впереди, как конвоир. Пуговицу он не трогал, вот это его и выдавало с головой. Руки за спиной, подбородок вверх, Евгений Анатольевич предвкушал зрелище и берёг силы до кабинета.

А я ведь собирался обедать. Пять дней архива даром не проходят, инквизиторская память — инструмент прожорливый. Держишь в ней разворот податной книги, сверяешь со вчерашним, подставляешь третий лист поверх второго, а источник всё это время тлеет на малом огне. Расход немалый и круглосуточный, а восстанавливается источник известно из чего — из тела. Тело своё берёт едой. К концу пятого дня я ел за двоих и всё равно не наедался, и вызов к начальству, пришедшийся аккурат вместо обеда, воспринял как личное оскорбление.

Мария шла с другой стороны и на Пономаренко даже не косилась. За время службы в гатчинском управлении она насмотрелась на его фокусы достаточно, чтобы очередной не удивлял. Подумаешь, повёл сдавать начальству. Не первый и не последний.

В вестибюле управления Пономаренко дождался, пока дежурный отметит нас в журнале, убедился, что добыча внутри и никуда не денется, и тут же прибавил шагу к лестнице. Доложить первым. Это святое.

А мы не спешили. К выходу шёл Волков, мы с ним пересеклись буквально в десяти метрах от стойки дежурного. Судя по папке под мышкой, куда-то собирался, да не дошёл.

— Игорь! — он схватил мою ладонь двумя руками. — Тебя уже под конвоем водят? Растёшь.

— Расту. Целый начальник отдела в провожатых.

— Завидую. А меня вот никто не провожает. Чего натворил-то?

— В архиве засиделся, — улыбнулся я. — Дим, не поверишь. Ты же знаешь, как я ненавижу эту архивную работу, а тут меня несло, и я это чувствовал, но останавливаться не хотел, я почти вышел на след Ордена Осьминога. Понимаешь? Не на расходники с татуировками одиноких щупалец, а на настоящий след. И в связке с сектантами — представь себе — Пестовы.

Волков присвистнул тихо, по-мальчишески.

— Ого! Высоко замахнулся.

— Осталось чуть-чуть, одна полка. Надо только санкцию получить.

Прозвучало это почти победно. Волков хлопнул меня по плечу.

— Ну иди, получай. С тебя, между прочим, графин и рассказ по минутам, я не забыл.

— За мной не заржавеет.

В приёмной нас встретил адъютант Ивана Ивановича — немолодой маг жизни, с выправкой отставного гвардейца. У Софьи Михайловны в Гатчине сидел такой же, только помоложе. Фон я поймал на нём с первого взгляда: ровное, плотное гудение артефакта под кителем. Глушилка от прослушивания. Работа у человека такая: половина того, что он говорит начальству, не предназначено больше ничьим ушам.

— Обождите, доложу, — сказал он и скрылся за дверью.

Пономаренко тут же устремился следом: не хватало ещё, чтобы о нас доложили без него.

Я сел на диван и глянул на настенные часы. Половина третьего. Живот отозвался на цифры недовольным урчанием. Я прикрыл глаза и проверил источник: полный. Пять архивных дней он тлел, а за утро добрал своё. Хоть что-то в порядке.

Адъютант вышел, кивнул: пора.

Временный кабинет у Филипенко был под стать хозяину: голые стены, стол, карта колоний и ни одной лишней вещи. Пономаренко вошёл за нами и повёл рукой на Марию как распорядитель:

— Адепт Черкасова, проходите, проходите. Вдвоём работали, вдвоём и ответ держать.

— Адепт мне не нужна, — сказал Филипенко, не поднимая головы от бумаг. — Подождите в коридоре, барышня.

Мария кивнула и вышла. Пономаренко тем временем уже примеривался к стулу у стены.

— А вы что здесь забыли, Евгений Анатольевич? С Вороновым я сам разберусь. Идите.

Пономаренко застыл на полпути к стулу, так и не усевшись. Вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, по тому, как мягко повернулась ручка, я понял, чего ему это стоило.

— Садись.

Я сел. Филипенко отложил перо и посмотрел на меня. Долго, без выражения.

— Пять дней в архиве, Воронов. Розыскное дело стоит. Коллеги жалуются на тебя, кляузы пишут. Чем занят?

— Иван Иванович, я работаю по линии Осьминога. И, кажется, вышел на род Пестовых, — я подался вперёд. — Мне нужен доступ к личным делам в нашем архиве, литерный фонд. И санкция опросить наследников по женским ветвям — имение под Новогородском. Два-три разговора, и я закрою вопрос: либо линия, либо пустышка.

Я ждал вопроса «зачем». Ждал торга. Ждал хотя бы «обоснуй».

— Нет.

— Но, Иван Иванович…

— Не копай под Пестовых.

Ни «пока», ни «сначала текущее», ни «подай выше по инстанции». Просто не копай Пестовых и всё.

— Но у меня след, я уверен, что на правильном пути.

— Поручение — Осьминог. Пестовы в нём не значатся, — он помолчал и добавил: — И в архив не суйся. Неделю. Зачастил, а не работаешь.

Я молчал и складывал. Про литерный отказ я Филипенко не докладывал, а он знал, куда я совался и обо что споткнулся. И не спросил зачем. Начальник управления не задаёт этот вопрос в одном случае: когда ответ ему не по чину. Литеру ставил кто-то выше Филипенко. А выше Филипенко в ордене стоят двое, и одну из них я знал лично. Выходит, я упёрся не в гриф. Я упёрся в политику, а за политикой всегда стоит власть — та, которой не задают вопросов даже гранд-мастера.

В дверь стукнули коротко, и, не дожидаясь ответа, вошёл адъютант, единственный человек в управлении, который мог себе такое позволить. Положил перед Филипенко серый бланк, наклонился и что-то сказал на ухо. Я мог бы усилить слух, но не стал тратить силы, его артефакт от подслушивания всё равно не пробить.