Но там будет Маша.

Отчёт я сдал ещё с вечера, оперативный, по существу, всё, что произошло со мной после Петербурга, а также отдельной бумагой свои выводы, которые передал лично Филипенко. Черкасова вчера отдала путевой Пономаренко: маршрут, расход средств, артефакты. Бумаги в порядке. На совещании разберут и без меня. А спросят, где напарник Воронов, — отдуется. Не маленькая. Скажет, уехал по делу. И не соврёт.

Поймал себя на этой мысли и усмехнулся.

Петру вчера кивал, что присмотрю и не брошу. А наутро первым же делом бросаю напарницу одну отчитываться за двоих. Хорош наставник. Хорош напарник. Эх…

Мда. Не моё это. Одному куда легче, да и руки развязаны.

Магистр-инквизитор по особым поручениям — птица вольная, как сказал вчера Димка. Волен мотаться по колониям, лезть в чужие расследования и вести своё. Софья сама велела: «отдохните по-человечески, вы заслужили». Вот и отдохну, но по-своему.

Новый дар, открывшийся этой ночью, меня, конечно, удивил, ведь я думал, что ждать ещё месяцы, надеялся на чтение прошлого. А он открылся за пару дней и показал мне правду о той, что спала рядом. Спасибо, дар. Удружил. Выбрал самое близкое и ткнул носом.

Ладно, об этом потом, сейчас за дело.

А дело — вот оно. Осьминог.

Волков с пяти утра с Соколовым на выезде. Куда? На склад. В «Серов». Раскручивать уничтоженный караван сектантов. Он же звал присоединиться.

Значит, в «Серов», решено.

Заодно делом займусь. А не башкой о стенку.

Я завёл «Урал».

Дальше железнодорожный вокзал, там тёмно-зелёный пестовский экспресс с золотой полосой по борту. Мотоцикл сдал в багажный вагон. Купе пустое: соседей на утренний рейс не нашлось, и хорошо.

Перрон поплыл назад. Состав набрал ход, за окном пейзаж начал смазываться. Двести пятьдесят километров в час — это тебе не поезда на большой земле, это колонии.

Принесли чай. Горячий, крепкий, с какой-то местной травой. Тепло разошлось по телу, и впервые за это утро плечи опустились.

А ведь ещё вчера в поезде я ехал с Петром и Машей.

А теперь снова один, как и раньше. Может, у меня судьба такая: идти по жизни одному?

Хотя у меня же есть друзья Павлик и Димка. Я откинулся на спинку скамьи, ловя себя на мысли, что улыбаюсь.

Так и ехал три с половиной часа, думая о произошедшем.

«Серов» встретил сухим и жарким воздухом с ароматом эвкалипта.

Я выкатил «Урал» из багажного вагона на платформу. Открыл правую боковую сумку: хотел посмотреть, не оставил ли все вещи в гостинице. Большая часть была тут.

Сверху лежала куртка. Вытащил. А под ней, между запасными патронами и сменной рубашкой, холщовый мешочек.

Я и так знал, что в нём, но всё равно взял.

Старый кисет. Сжал в ладони тёмно-коричневую кожу. Мягкий, тёплый, хранивший чужое тепло.

Чёрт! Я ж Петру его так и не вернул.

Хотя…

Пётр оставил его сам ещё в Петербурге, а вчера снова уехал и опять в ночи, как и тогда.

Думаю, не забыл, а специально оставил. Передал эстафету поиска первого хозяина этого кисета — Ушинского. Георгий Николаевич — мой родовой учитель и лучший специалист по древним письменам.

Пётр носил его кисет тринадцать лет. Теперь носить эту вещь и искать учителя — мне. Я подержал мешок в ладони ещё секунду и убрал в сумку.

Из кармана куртки выпали бумаги, послания Петра, что он оставлял мне на заправках, и плотный конверт. Я поднял и повертел в пальцах письмо.

Точно!

Настя сунула его мне ещё в «Михайловке», когда я уезжал из форта один, перед самой дорогой. Анастасия Ивановна Сорокина, воздушница, южный форт.

Ещё раз повертел его. Распечатать?

Хотя и так понятно, что внутри.

Невольно улыбнулся, вспоминая, как девушка смотрела на прощание, перед тем как я въехал в портал.

Эх…

Ну ладно.

Подцепил ногтем бумагу, вскрыл.

Внутри ровные строчки, аккуратный девичий почерк. Поклон, благодарность за сестру Полину, за то, что довёз и спас её и подругу. А в конце, отдельной строкой, чуть с нажимом: приезжайте, мол, в гости, в родовое имение Сорокиных в «Серове». Буду ждать.

Я стоял на платформе. В руке письмо. За спиной, в Новогородске, осталась Маша со своим багрово-фиолетовым контуром.

А впереди ждёт склад, Волков, Осьминог. То, что я больше всего любил. Моя работа.

В руке — тёплое приглашение от обычной девушки из моего мира. Без всяких ярких контуров и нелепых тайн.

Маша. Настя. Кисет. Осьминог.

Слишком много для одного утра.

Я сложил письмо.

А может… и правда к ней?

«Урал» ехал к складам на окраине старого города.

Сухой жаркий воздух с горчинкой эвкалипта оседал на языке. Я читал город на ходу, как читают чужую мастерскую: хозяина нет, а где что лежит, ясно с порога. Все мастерские в основе одинаковы, и старые колониальные города тоже. Их ставили не там, где людям сподручнее — ближе к воде, около важных ресурсов, — а там, где легче держать оборону стационарного портала. Воду и припасы всегда подвезут из предыдущего круга по налаженному тракту, а вот монстрам пробиться и закрепиться уже будет сложно. Портал важнее реки. От того столицы одноимённых колоний на одно лицо: разные миры, разный камень, но скелет одинаковый.

В чужой мастерской инструмент лежит не на том же месте, но в похожем, рука сама тянется куда надо. Так и я свернул к старым складам и нашёл их там, где они стояли в любой колонии до появления рельсов: у тракта, у старых ворот. Всё тут заточено под одно: чтобы груз прибыл, был перегружен и ушёл дальше, к следующим кольцам. Жилое лепилось по краям, между складами и депо, словно его пустили сюда из милости. Вывески на конторах вдоль тракта всё больше транспортные: фрахт, экспедиция, страхование грузов. Город не жил сам по себе, он обслуживал дорогу.

С приходом железной дороги склады съехали ближе к станциям, а старые, у трактов, чаще шли под снос: где под жильё, где под завод. Город с тех пор раздался вширь, но место я угадал.

За поворотом показались склады: приземистые каменные постройки за общей оградой и одно здание поодаль, повыше, с конторской вывеской. Я заглушил мотор у ворот, слез, прошёлся взглядом.

Кладка старая, камень тёсаный, грубый, с тех времён, когда строили надолго. Ворота широченные, в две створки, в такие и сейчас въедет гружёный фургон, не складывая зеркал. Я прикинул: подобные склады в колониях строили под старые гужевые тракты.

А «Серов» тем и держался, что рельсы здесь кончались. За порталом лежала «Михайловка» — нестабильный мир с вечными землетрясениями и разломами грунтов, да и колонии за ним были бедные. Тянуть туда дорогу никто не стал. Груз дальше «Серова» полз по старинке, трактом через портал, а значит, лежал и ждал оказии. Так старые склады здесь и коротали свой век.

У одного из складов стоял микроавтобус с номерами инквизиции, рядом две полицейские машины, что прислали местные власти для поддержки. Я направился туда. У входа хотели остановить, но стоило только достать из багажного кофра чёрный инквизиторский плащ, как тут же пропустили.

Внутри пахло пылью, мешковиной. Высокие стеллажи в три яруса, проходы под погрузчик, под потолком крюки и тали. Я прошёл вдоль рядов, и ноги сами повели туда, где интереснее.

Пыль рассказывала всё.

По полу читалось, что и когда двигали. Свежие борозды от паллет у разгрузочных ворот. Дальше, в глубине, паллеты слежались так, что под ними образовался сантиметровый слой пыли. Я провёл пальцем по верхней доске крайнего стеллажа — чисто только с краю, у прохода, а вглубь уходила ровная нетронутая корка. И по крашеной стене тянулась такая же полоса, в ладонь шириной, там, где стеллаж стоял десятилетиями, не сдвигаясь. Кто-то держал тут имущество долго, прочно, по-хозяйски. Не год и не два, десятки лет.

Секта.

Вслух про это никто бы не сказал, да и незачем. Бумага врёт, человек врёт, а пыль не умеет. Полоса на стене держится ровно столько, сколько стоит на месте стеллаж, и не подделать её ни печатью, ни подписью, только помыть. Но кто это будет делать? Сектанты сидели в этих стенах задолго до того, как я появился на свет. Сидели тихо.