— Решение такое, — Соколов говорил негромко, и оттого слушали его в полной тишине. — Охрану объекта усилить. Двойное кольцо, посты на дороге и на гребне. Никого не впускать и не выпускать, без различия плащей и чинов. Режим секретности полный: в бумагах обозначить этот объект номером семнадцать, слово «карман» в лексике не использовать. Карман такой силы мы нашли впервые, и я не хочу, чтобы княжеские роды узнали о нём раньше, чем мы поймём, что это. За порог — никому.

— Кроме моих ребят, — сказал Паша.

— Кроме твоих, — согласился Соколов так буднично, что стало ясно: они это уже отспорили. — По твоему регламенту.

— Регламент простой, — Паша повернулся к нам, и глаза за линзами опять зажглись. — Заходы по три минуты, по двойным часам, с проверкой на пороге. Приборы — на триногах, журналы — в две руки. Три минуты там — полсуток тут, так что работать будем медленно. Зато впервые опишем карман за шкалой.

— Хорошо. На этом и порешили, сегодня же доложусь в Гатчину главе ордена.

Они закивали и разошлись. Паша направился к нам.

— Игорь, дай мне часы, — Киселёв протянул руку.

Я отстегнул ремешок и вложил часы в руку Кью.

— Ты что, не веришь мне?

Он повернул циферблат к свету, к окошку с датой, и удовлетворённо хмыкнул.

— Почему сразу не верю? Верю. Просто это первое доказательство существования такого чуда, — Паша расплылся в улыбке.

— То есть назад часы не отдашь?

— Не-а, — довольно буркнул друг, — и не надейся.

Он быстро спрятал их в карман белого халата, накинутого поверх дорожной одежды.

— Ладно, забирай, — отмахнулся я, — но с тебя должок.

— А то…

— Я теперь в колониях как минимум до зимнего отпуска застрял. А с этой дырой, скорее всего, и на больший срок придётся остаться, — он покосился на Димку, разговаривающего с Соколовым в тридцати метрах от нас, и понизил голос до заговорщицкого: — Я, между прочим, зверя своего привёз. Тут доведу до ума, в мастерских при штабе. Через месяцок планирую первый выезд.

— Тогда так, Паш. В дыру свою ныряй по регламенту и не глубоко. А то увлечёшься, вынырнешь к Новому году, и кто мне мой будущий самый скоростной мотоцикл тогда дособерёт? Я на нём, между прочим, в этом году планирую поездить.

— Тебе?

— Ну а для кого ты его собираешь? Только не свисти мне тут, что на таком монстре разъезжать будешь. Не поверю.

Паша скривил губы и наморщил нос.

— Ишь, чего захотел, — проворчал Паша, но по голосу всё равно слышалось: доволен.

Договорить ему не дал собственный взгляд, он зацепился за наши мотоциклы и уже не отцепился. Паша обошёл мой «Урал», потом «Иж», провёл пальцем по слою пыли на баке, присел у вилки.

— Ну как он, Маш? Не подводит?

— Спасибо тебе, Паша, он то что надо.

Девушка чмокнула в щёку технаря и перекинула ногу через седло, топнув по кикстартеру. «Иж» схватился со второго раза и заурчал ровно, без перебоев.

— Во, — сказал Паша, подняв указательный палец вверх. — Техника.

Делать нам тут больше нечего. Доклад с меня причитался письменный в Новогородском штабе инквизиции.

— Обратно лесом не ползите, — подошедший тут же Волков махнул в сторону. — По сектантской дороге езжайте. Группа с неё сняла всё, что стреляет и хлопает, флажки по местам стоят. До большака — часа два, до города ещё три.

Прощались.

Паша, как только убедился, что техника на ходу, тут же убежал к своим.

Волков сгрёб меня и тряхнул, как при встрече, только теперь без публики.

— В Новогородске с тебя графин и рассказ по минутам, — он пригрозил мне пальцем. — И вот что: больше на семнадцать дней без меня не пропадай. Со мной — пожалуйста.

— Постараюсь.

— Не постараюсь, а чтоб!..

С Соколовым вышло короче. Он подал руку и задержал рукопожатие на секунду дольше нужного.

— Рапорт пиши подробный. Пойдёт сразу в Гатчину.

Вот и всё напутствие. Каждый вложил своё: Волков — графин, Соколов — глагол «пойдёт». Я кивнул обоим разом и сел в седло.

Сектантская дорога взяла нас под кроны сразу за лагерем. Это был плотный зелёный рукав, деревья сведены макушками, свет идёт пятнами, как через маскировочную сеть. С воздуха не найдёшь, если не знать, а ведь пилот нашёл, за что ему отдельное спасибо. По обочинам через каждые полсотни метров торчали флажки группы: жёлтый — снято, красный — объезжай. Красных я насчитал четыре.

У выезда на открытое пространство я придержал «Урал» и заглушил. Маша встала рядом.

— Ты про копию смолчал, — сказала она.

— Смолчал.

— Из-за течи в ордене?

— Из-за неё. Паша до камеры доберётся недели через три, не раньше: работа в подземелье по три минуты в сутки — регламент. Пока найдут, пока срисуют, пока столичные старики словари достанут — фора наша. Успеем расшифровать первыми — будем знать то, чего не знает никто. И утечь оно не сможет.

Маша помолчала, глядя на просвет впереди, где кончались кроны.

— А Волкову? Киселёву? Им ты тоже не доверяешь?

— Доверяю. Они мои лучшие друзья, — я сказал это раньше, чем подумал, и оттого прозвучало как есть. — Течёт не через друзей. Но рапорт читают не только друзья, а всё, что сказано вслух при пятерых, считай, сказано при пятидесяти.

— Понятно, — сказала Маша, и по тону выходило, что понятно ей давно, а спрашивала она про другое. Про что — уточнять не стала. Завела «Иж».

Остаток дня сжался до однообразной дороги, как в сухом отчёте. Заброшенная заимка на выходе из леса: жерди скотопрогона, колея, затоптанная копытами до каменной твёрдости. Умно, по такой полосе грузовых колёс не прочтёшь. Пост оцепления у съезда, журнал, фамилии, время. Тракт. «Серов» встретил нас уже к сумеркам. Вокзал, багажная платформа, мотоциклы в почтовый вагон. Ночной Пестовский экспресс до Новогородска, двести пятьдесят в час.

В купе я собирался думать про рапорт: что писать, а что оставить между строк. Копия в кармане грела мне бок, ей предстояла своя дорога, длиннее моей и без всяких плащей. На этой мысли я и уснул, впервые за восемнадцать дней по имперскому счёту. Проспал два портала, проспал чай, про который Маша потом сказала «твой я выпила». Она разбудила меня лишь когда поезд заскрежетал колёсами, прибывая на вокзал.

До управления доехали быстрее, чем получали мотоциклы из грузового вагона. Штаб находился в центре, недалеко от резиденции наместника колоний.

Я толкнул тяжёлую дверь, пропустил Машу вперёд и через вестибюль увидел, как от дежурной стойки к нам направлялся Пономаренко. Начальник шёл быстрым размашистым шагом, совершенно не свойственным ему. А пальцы на ходу уже теребили пуговицу мундира, рот приоткрылся, набирая воздуха на первый крик.

М-да… С возвращением.

Пономаренко долетел до нас раньше, чем тяжёлая дверь за спиной встала на место.

— Семнадцать дней! — голос ушёл под свод вестибюля и вернулся оттуда эхом. — Семнадцать дней, Воронов! А до этого ещё три дня без связи, без доклада, без санкции на самостоятельные действия!

Дежурный за стойкой у входа уткнулся в журнал так, будто решил дочитать его до конца прямо сейчас. Двое стажёров у доски приказов прилипли к циркуляру месячной давности и не отводили от него взгляд, пока гатчинская истеричка — Пономаренко, каким-то злым роком закинутый вслед за мной в колонии, не прошёл мимо.

Я молчал, а взгляд то и дело цеплялся за его пуговицу. Та ходила между пальцами начальника кругами, туда-обратно, нитки держались на честном слове. За время моего отсутствия он, похоже, укатал не одну. Хотя не думаю, что Пономаренко такой только со мной, просто я, похоже, единственный, кого он не выдрессировал плясать под свою дудку.

— Вам предписывалось старшим по званию выезжать с группой сопровождения! Полиция стояла в графике уже на утро! А вы вдвоём, на ночь глядя, на мотоциклах, на закрытую территорию! Самоуправство!

— Мы живы, объект найден, охрана секты уничтожена, — сказал я. — Остальное читайте в рапорте.