— Где-то спустя три-четыре часа после нашего отъезда, — подала голос Дашка.

— Скорость небольшая, — кивнул Санёк. — Значит, чтобы провести ночь спокойно, нам нужно оторваться хотя бы километров на тридцать-сорок.

— Лучше на пятьдесят, — буркнул Мишка. — Я лично не горю желанием проснуться оттого, что белая рожа заглядывает к нам в окно.

— До ночи успеем, — сказал я. — Главное, выбери место с хорошим обзором, чтобы к нам не подошли незаметно.

— Будет сделано, командир.

Через полтора часа «Титан» замер посреди пустоши. Вокруг не было ничего: только ржавая колючка, мелкие камни и бесконечное небо, которое на западе уже начинало наливаться красным. Обзор на все четыре стороны, как я и просил. Двигатель не глушили. С уходом солнца температура стремительно падала, и оставаться без тепла не хотелось.

Я распределил смены. На первое дежурство вызвался Санёк, но спать никто не спешил. Слишком много всего произошло за день. Мы сидели в салоне, откинувшись в креслах, и молчали.

— Мне всё не даёт покоя сгоревший вездеход, — нарушил тишину я.

— И что в нём такого? — спросил Мишка.

— Логики нет. Зачем уничтожать собственный транспорт? Машина — это мобильность, припасы, возможность отхода. Карина не дура и должна была цепляться за этот вездеход до последнего.

— Ну, может, чтобы он не достался врагу? — предположил Мишка. — Если бы белые добрались до машины, они могли бы её использовать.

— А они точно умеют? — скептически прищурился Санёк. — Ты видел, как они двигаются. Они даже ходят с трудом, будто учатся заново. Я сильно сомневаюсь, что эти твари способны управлять «Титаном». И потом, зачем им машина, если они и пешком прекрасно нас находят.

Мишка задумался и не нашёл что ответить.

— Вот и я о том же, — кивнул я. — Сгоревший вездеход — это странно.

Разговор плавно перетёк на белых.

— Это точно следствие какого-то эксперимента, — сказала Дашка. — «Био-Фарм» работала с генной инженерией. У них что-то пошло не так, и это дерьмо вырвалось наружу.

— И без подсказок понятно, что эксперимент, — проворчал Санёк. — Вопрос в другом: что они там такого намутили, чтобы породить такое?

— Вирус, — тихо произнёс Мишка.

Все переглянулись. Санёк поднял бровь.

— Если это вирус, значит, мы тоже могли заразиться. Но я ничего не чувствую.

Дашка хмыкнула.

— Сань, тебе, как аналитику, должно быть известно, что у любого вируса есть инкубационный период. Ты можешь не чувствовать ничего несколько дней. А потом побелеть и начать на нас кидаться.

В салоне повисла тишина. Слова Дашки повисли в воздухе, как приговор.

— С этого момента каждый, кто почувствует недомогание, обязан немедленно доложить, — произнёс я. — Любое отклонение: головокружение, слабость, сухость во рту, — что угодно. Это приказ.

Никто не ответил, но по лицам друзей было ясно, что они всё поняли. За окном тихо завывал ветер, и от этого молчание становилось ещё тяжелее.

Мишка долго смотрел в темноту, потом вдруг спросил:

— А как их убить? Ну не бессмертные же они, в самом-то деле⁈ Любой вирус можно убить. Любую тварь можно уничтожить. Должен быть способ.

— А помнишь, как кричала лаборатория? — Саня посмотрел на приятеля.

Я перевёл взгляд на него.

— Когда мы уходили, — продолжил он, — и ты бросил гранаты. Поднялся такой вой, что у меня под ложечкой засосало. Помнишь?

Я прикрыл глаза. Перед мысленным взором снова всплыл пролом, темнота, белые пальцы, скребущие по бетону. И да, две гранаты, взрыв, вой…

— Да, — сказал я. — Я бросил зажигательные.

Мишка резко развернулся в кресле.

— А Карина подожгла вездеход.

Салон снова погрузился в тишину. Мы смотрели друг на друга, и каждый прокручивал в голове одну и ту же мысль. Огонь. Лаборатория взвыла от огня.

— Получается, они боятся огня, — тихо произнесла Дашка.

— Не факт, — ответил Санёк. — Но похоже на то. По идее, огонь должен уничтожить любой вирус.

— Огнемёт у нас есть? — спросил я.

— Нет, — поморщившись, ответил Мишка, — А вот «зажигалок» немного осталось. Эх, сейчас бы до шаттла добраться, там их ещё два ящика.

Мы снова замолчали, глядя на то, как сгущаются сумерки.

— Ладно, нужно отдохнуть, — скомандовал я. — Хрен знает, что нам принесёт завтрашний день. Так что пока есть возможность, лучше бы нам всем выспаться.

Никто не возражал. Усталость, что накопилась за день, в какой-то момент взяла своё. Друзья начали укладываться, тихо переговариваясь. Санёк, как и обещал, сел дежурить первым. Откинул кресло и уставился на голограмму, которую видел только он. Это было понятно по тому, как он дёргает пальцем, проматывая какой-то документ. Двигатель ровно тарахтел, машину слегка покачивало, и я сам не заметил, как провалился в сон.

Сначала пришли голоса.

Они звучали отовсюду и ниоткуда, тихие, неразборчивые, как будто несколько человек говорили одновременно за где-то стеной. Я стоял в темноте, и от неё веяло теплом, она обволакивала, не давала двинуться. Потом сквозь неё пробились проблески света. Робкие, короткие, они вспыхивали на самом краю зрения и гасли, не оставляя после себя ничего.

Голоса становились громче. Я разбирал обрывки слов, но не мог сложить их в предложения. А потом среди этого шума прорезался голос Карины.

Она кричала что-то издалека, и от этого крика у меня внутри всё сжалось. Я рванулся вперёд, и тьма вдруг разошлась, словно занавес. Карина бежала по каменистой равнине, петляя между валунами. Её волосы растрепались, куртка хлопала на ветру, в руках дёргался «Шквал». Я не сразу понял, что она стреляет. Бьёт короткими очередями, не оборачиваясь, а вспышки выстрелов разрывают серый сумрак.

И я побежал за ней. Окликнул её по имени, и мой крик ушёл в пустоту, чтобы вернуться эхом. Она не остановилась и даже не обернулась, словно не услышала. Я бежал изо всех сил, но земля под ногами вдруг стала вязкой, как грязь, и каждый шаг давался с трудом. Карина удалялась, таяла впереди, а я не мог её догнать.

Я обернулся.

За нами гналась толпа белых людей. Они выходили из темноты молча, без единого звука. Десятки, сотни, может, и тысячи. Их лица ничего не выражали, глаза казались мутными, как у варёной рыбы. Они не бежали, но расстояние между нами неумолимо сокращалось. Страх поднялся откуда-то из живота и затопил всё тело. Я снова повернулся к Карине, чтобы позвать её, предупредить.

Она стояла прямо передо мной. Такая красивая и желанная. Совсем близко. Я видел каждую родинку на её щеке, каждую ресницу. А потом оно побелело. Медленно, от подбородка к вискам, краска уходила, оставляя гладкую белую поверхность. Глаза растворились в белизне и последнее, что я в них увидел, — это печаль. Она потянулась ко мне, беззвучно открывая рот, будто хотела что-то сказать, но не могла.

Я отшатнулся и проснулся.

В салоне было тихо и тепло. Двигатель всё так же мерно тарахтел. Вместо Сани на дежурство уже заступил Мишка. Он тоже что-то рассматривал на визоре, и его губы беззвучно шевелились.

Приятель заметил, что я проснулся. Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Ты чего не спишь? — спросил он вполголоса.

— Кошмар приснился, — ответил я, но вдаваться в подробности не стал.

Мишка хмыкнул и снова уткнулся в свою голограмму.

— А я вот документы разбираю, которые Дашка скинула. Пока не сплю, решил глянуть, что там.

Я поймал себя на мысли, что в текущих событиях совсем забыл о задании. Крот, архивы… Весь этот ворох данных, ради которого мы и получили допуск. Теперь он казался чем-то далёким, почти нереальным, как будто с тех пор прошёл не день, а неделя. Стало немного стыдно.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил я.

— Есть кое-что.

Мишка развернул голограф, и перед глазами поплыли строчки данных. Внешняя связь, логи, временные метки. Он указал на один из блоков.

— Вот эти вызовы весьма любопытны.