Я обошёл проекцию кругом.

— Молодец, Саш, — сказал наконец я. — Но этого мало.

Приятель набычился.

— В смысле — мало⁈

— Шимохин опровергнет это за десять минут. Скажет, что разговорился со стариком в кафе, а Корбут вёл у Ковалёва бракоразводный процесс дочери. Файл? Так это фотография из бара. И мы не докажем обратное, потому что прочесть его нельзя. Я сам смотрю на эту схему и вижу совпадение, а не улику. А теперь представь Исаева…

Саня помолчал, потом нехотя кивнул.

— Логично.

— Ты нашёл нам направление, и это уже много. Работаем дальше. Ищем повторы. Один контакт — случайность, три — система. Возьми Ковалёва за два года целиком. Кто ещё с ним пил кофе, с кем он встречался?

— Хорошо, — буркнул он и полез за отлетевшим стулом.

И тут Дашка подняла руку.

Она сидела у изголовья дивана, всё это время не отрываясь от своих экранов, и я даже не был уверен, что она нас слышала.

— Кость. У меня, кажется, тоже кое-что есть. И примерно в том же отрезке.

Все повернулись к ней.

— Я двое суток не могла найти в его логах ни одного лишнего байта, — сказала она. — И это меня бесило, пока я не поняла, что искала не то. Надо было искать не лишнее, а недостающее.

Она отбросила от себя проекцию.

— Визор пишет всё, что видит и слышит носитель. Хранит последние четырнадцать суток, потом старое затирается новым. И выгружается в архив при каждом подключении к корпоративной сети. Не только на Монолите, а везде, где есть наше представительство. В том числе на Перекрёстке, где мы все получали документы.

— Ну, — кивнул Мишка.

— Я взяла архивные выгрузки всего потока за ту неделю и сравнила объёмы. У всех примерно одинаково. Разброс есть, но небольшой, он зависит от того, сколько человек спал и сколько провёл в темноте. — Дашка подсветила нужный столбец. — А у Димона в середине дня четыре с лишним часа, которые весят как одна минута.

— Он их стёр, — тихо произнёс Лёха.

— Не просто стёр… Время на месте, нумерация не рвётся, запись идёт непрерывно. Он не вырезал кусок, он подменил его пустышкой. Темнота, тишина, никакого движения. Формально эти часы есть, а внутри ничего. Будто он просидел их в тёмном шкафу, не шевелясь и не дыша. Я такое умею, и я знаю, сколько на это уходит времени и нервов. Обычный курсант так не сможет.

— А почему тогда сам лог уцелел? — спросил Лёха. — Он же всё вычистил.

— Потому что лог пишет не визор, а сеть, — ответила Дашка. — Он мог стереть свою память, но не чужую.

— Точно не сбой? — уточнил я.

— Выглядит похоже, но сбой оставляет след в служебном журнале, а у Димона он чист. — Подруга перевела дыхание. — А теперь самое интересное. Я посмотрела, на какой промежуток приходятся эти четыре часа.

Она развернула вторую проекцию, и та встала вплотную к схеме Сани. Отрезок Дашки лёг сверху, длинный и широкий. Полтора часа в кафе провалились в него целиком и утонули где-то посередине.

— Восемнадцать двенадцать внутри, — выдохнул Саня.

— Именно, — подтвердила Дашка. — Причём с запасом. Больше часа до встречи и почти полтора после. Он вырезал не саму встречу, а целый кусок дня.

— А зачем так широко? — спросил Лёха. — Убрал бы полтора часа, и всё.

— Затем, что полтора часа — это подозрительно. — Дашка усмехнулась. — Дыра ровно по длительности разговора кричит о том, что прячут именно разговор. А четыре часа выглядят как техническая проблема. Сбой, разряд, да что угодно. Он не прятал встречу, он прятал сам факт того, что что-то прячет.

— И заодно то, как он туда шёл и куда пошёл после, — добавил Саня. — Дорогу, лица на улице…

Я смотрел на два отрезка, вложенных один в другой.

Полтора часа с наладчиком кондиционеров объяснить можно. Четыре часа стёртой памяти тоже можно. Но не одно внутри другого. Не с таким запасом, не так аккуратно.

— Вот теперь похоже на дело, — сказал я. — Ищем дальше. Теперь мы знаем, куда смотреть.

А в следующие часы информация полилась, как из рога изобилия, словно где-то наконец прорвало платину. Следующим нашёл нестыковки Лёха, и буквально тут же от Марты поступило подтверждение. Факты накладывались один на другой, и картина, которую я наконец увидел, начал приобретать чёткие очертания. Пазл сложился. Доказательств хватало с избытком. Можно хоть сейчас идти и исполнять приказ с обнулением одного из агентов.

Но я решил пойти по другому пути.

Глядя на все эти данные, даже без подсказки Каина я прекрасно понимал, что Димон — всего лишь исполнитель. За ним кто-то стоял. Кто-то говорил ему, что делать, когда и как. И речь вовсе не руководящем составе «Рудкофф», с ними-то как раз всё ясно. Шимохин не мог действовать один. Кто-то ещё сидел внутри «Заслона», и он был гораздо умнее и хитрее. Просто потому, что мы до сих пор не нашли ни единой связи Димона с этим человеком. Но он точно был, я его чувствовал.

А потому, прежде чем приводить приговор в исполнение, я решил устроить нашему бывшему старосте допрос с пристрастием. И у нашей корпорации для этого имелось всё необходимое. Начиная химическими препаратами, способными развязать язык, и заканчивая системой, управляющей интерфейсом. Правда, для начала требовалось доложить обо всём Исаеву.

Исаев читал мой отчёт молча.

Я стоял напротив стола и смотрел, как его взгляд ползёт по строчкам. Лицо не менялось. Шрам через всё лицо в свете экрана казался белее обычного. Он дошёл до конца, вернулся к середине, перечитал что-то ещё раз и смахнул проекцию в сторону.

— Товарищ полковник, — начал я, — разрешите вернуться к приказу об устранении. Я считаю, что есть основания его пересмо…

— Молодец, капитан. Хорошая работа, — перебил Исаев. — Но он не мог провернуть всё это в одиночку. В допросную его. Я хочу знать, кто ещё здесь замешан.

— Есть в допросную. Разрешите идти?

Полковник молча махнул рукой.

Я вышел в коридор и на секунду остановился. Внутри отпустило. Не то чтобы я сомневался, но приятно было услышать ту же версию от другого человека.

Секция, куда свезли агентов, находилась двумя уровнями ниже. Формально никто не был арестован. Отпуск по возвращении с задания, плановое обследование, ожидание новых распоряжений. Формулировки нашли мягкие. Вот только покинуть сектор никто не мог, и связи за пределами базы ни у кого не было. Больше двух недель в этих стенах сидели люди, которые прекрасно понимали, что происходит, но не догадывались, кто из них виноват.

Я прошёл мимо охраны на входе. Боец у панели молча приложил запястье к сканеру и пропустил меня внутрь, не спросив ни слова. Ему уже сказали.

Жилой блок Димона был четвёртым по коридору. Дверь ушла в стену, и я шагнул через порог.

Внутри всё выглядело как обычная квартира. Общая комната, несколько дверей по сторонам, кухонная зона у окна. За столом сидели двое из его группы и резались в карты на голографе. Третий валялся в кресле и что-то смотрел в визоре. Все трое подняли головы.

Димон сидел на койке в дальнем углу, привалившись спиной к стене, и перебирал разобранный тактический фонарь. Обычное дело, когда нечем занять руки.

— Шимохин, — сказал я, — на выход.

Он не вздрогнул и не переспросил.

Просто отложил фонарь на одеяло, аккуратно, деталь к детали, и поднялся. И по лицу я сразу всё понял. Он ждал. Может, не сегодня и не в эту минуту, но ждал.

Парень в кресле смахнул изображение визора из поля зрения и сел прямо.

— Кость, чё случилось-то?

— Ничего. Вас это не касается.

— В смысле? Он же…

— Заткнись, Тох, — резко осадил подчинённого Димон. — Всё нормально. Я разберусь.

Он произнёс это спокойно, почти лениво, и парень заткнулся. Два года привычки не пропьёшь. Староста сказал — значит, нормально.

Мы вышли в коридор. Дверь встала на место, отрезав нас от остальных.

И вот тут с него слезло всё.

Не резко и театрально. Просто он перестал держать лицо, как человек, который весь день носил тесные ботинки и наконец их снял. Плечи развернулись иначе, подбородок пошёл выше, взгляд стал прямым и холодным. Передо мной стоял не тот Димон, который объяснял новичкам правила взвода и прикрывал их перед лейтенантом. Совершенно чужой человек, которого я видел впервые.