Я рванул следом.

Мышцы взвыли сразу. Боль прошла от икр вверх, вцепилась в бёдра, добралась до спины. Что-то порвалось в правом бедре, я почувствовал это как горячий толчок под кожей. Стиснул зубы и продолжал прорываться, отсчитывая метры.

Димон завершал замах. Исаев уже разворачивался к нему и поднимал руку в блок, и я видел, что он не успевает. Полковник хороший боец. Но против него шёл улучшенный.

Шесть метров. Четыре…

Локоть Димона пошёл вперёд.

Я достал его на последнем шаге.

Ладони легли на затылок и подбородок, и я крутанул, вкладывая всё, что осталось. Тело сработало само, как на сотнях тренировок, только в десятки раз быстрее.

Хруст я почувствовал ладонями раньше, чем услышал. И в тот же момент что-то лопнуло в моей собственной руке, от кисти до локтя пробило раскалённым.

Димона закрутило и отбросило на несколько метров. Он летел, нелепо вывернув конечности, и врезался в стену уже мёртвым.

Исаев начал оседать на пол.

Медленно, плавно, будто из него выпустили воздух. Я потянулся к нему, но руки уже не слушались.

Сознание потухло…

Я замолчал.

Чесалин сидел неподвижно и смотрел на меня. Ждал продолжения, но я уже не собирался продолжать.

Всё встало на места.

Я откинулся в кресле, взял со столика бокал, сделал глоток и почувствовал, как лёд ткнулся в губы. Мохито почти растаял. Мяты не осталось, только вода с кислинкой.

— Знаете, Василий Петрович, — сказал я, — вы ведь пришли не за историей.

— Я журна…

— Вы следователь особого отдела. Мы это уже выяснили полчаса назад. Так что давайте не будем.

Он сжал губы и промолчал.

— Меня всё не отпускал один вопрос, — продолжил я. — Вы неглупый человек и отлично понимаете, к кому пришли. Вы сами мне это сказали в самом начале: «прежде чем вы меня убьёте». Значит, допускали, что выйдете отсюда в мешке. И всё равно пришли.

Я поставил бокал.

— Ради чего? Ради статьи? Её снесут за сутки, и вы это понимаете не хуже меня. Ради правды? Бросьте. Человек не ложится под нож, не меняет лицо и не хоронит собственное имя ради правды. Так делают, только когда очень хотят жить.

Чесалин не двигался. Но пальцы на подлокотнике чуть сжались, и я это заметил.

— Три года назад вы работали по Гирееву, — продолжил рассуждать я. — Дело закрыли. Вам приказали написать чушь, и вы подчинились. Но затем взяли отпуск и полетели на Перекрёсток. Дальше — Бахин. Потом Перфильев.

Он вскинул голову.

— Откуда вы…

— Дашка, — коротко ответил я. — Она вскрыла ваш архив. Там всё есть: и записи бесед, и ваши заметки, и файлы, которые вам кто-то сливал.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— А теперь скажите мне: что вы почувствовали, когда вышли из кабинета Перфильева?

Чесалин долго молчал.

— Я понял, что ошибся, — произнёс он наконец. — Не в выводах, а в том, кому их озвучил.

— Вы спросили его про крота. Блефовали, да? Наугад.

— Наугад, — согласился он. — Хотел посмотреть на реакцию.

— И посмотрели, — усмехнулся я. — Только вы тогда ещё не знали, что смотрите не на человека, который испугался утечки. Вы смотрели на того, кто в тот момент решал, дать вам дожить до вечера или нет.

Он побледнел.

— Вы знали, что он записал сообщение? — спросил я.

— Какое ещё сообщение?

— Полковнику Исаеву. В тот же день, через несколько минут после вашего ухода. Дословно не процитирую, но смысл простой: разберись с этим следователем, или я сам им займусь.

В комнате стало очень тихо. Только кондиционер шелестел под потолком.

— Я догадывался, — тихо произнёс Чесалин. — Через неделю после той беседы у меня в квартире вырубили питание на всём этаже. Вроде как явилась ремонтная бригада. Я тогда как раз собирался домой и почему-то не поехал. Заночевал в отеле. А наутро узнал, что бригаду никто не вызывал.

— И вы умерли.

— А что ещё мне оставалось? — Он слабо улыбнулся. — Пришлось потратить все накопления. Хирург на Перекрёстке, документы, новая биография. Вениамин Куликов появился на свет в возрасте сорока семи лет.

— И три года прятались.

— Нет. Я собирал материал. — Он подался вперёд, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое. — Понимаете, я ведь не просто бегал. Я знал, что рано или поздно меня найдут. Такие вещи не забывают. И я собирал компромат, потому что это была единственная валюта, за которую можно купить себе жизнь. Облако с отсроченной рассылкой — не оружие журналиста. Это страховка покойника.

— Только страховка перестала работать, — резонно заметил я.

Он замолчал.

— Всё верно, — подтвердил он через несколько секунд. — Гиреев мёртв. Лебедев мёртв. Перфильева вышвырнули из совета. Все, кто меня заказывал, либо в земле, либо вне игры. — Он посмотрел на меня, — Казалось бы, живи и радуйся.

— Но заказ никто не отменял.

— Всё так, — подтвердил Чесалин. — Такие вещи не снимаются со смертью заказчика. Их просто перестают контролировать, и это хуже. Раньше я хотя бы знал, кто за мной идёт. А теперь мой компромат не стоит ничего, потому что предъявлять его некому. Люди, которых он топил, уже утонули.

Я молчал и смотрел на него.

Вот теперь всё сходилось. Абсолютно всё.

— И вы пришли ко мне, — сказал я.

— Мне показалось это разумным решением.

— К человеку, который убил и Гиреева, и Лебедева, и сына Лебедева заодно. — Я усмехнулся. — Вы три года за мной охотились, чтобы в итоге постучаться в мою дверь и попроситься под крыло.

— Да.

Он сказал это ровно, без надрыва, и это стоило ему больше, чем любые уговоры.

— Мне пятьдесят четыре года, — добавил он. — У меня нет ни семьи, ни имени, ни счёта. Есть архив, который больше никому не интересен, и чужое лицо, которое я каждое утро вижу в зеркале. И есть понимание, что однажды кто-то доведёт до конца то, что начали с ремонтной бригадой. Я не хочу так…

— А почему решили, что я вас не пристрелю прямо сейчас?

— Потому что вы всё ещё слушаете, — ответил он. — Вы бы не стали тратить полдня на человека, которого собираетесь убить. Вам это незачем.

Я рассмеялся. Впервые за вечер по-настоящему.

— А вы хороший следователь, Василий Петрович.

— Я был хорошим следователем, — поправил он.

Я снова взял бокал, посмотрел на растаявший лёд и поставил обратно.

— И что вы можете предложить за свою жизнь? — спросил я. — Только не говорите про архив. Мы его уже читали.

Чесалин выпрямился.

— Я могу назвать человека, который сливал вам данные внутри «Заслона», — сказал он. — Не того, кого вы убили в коридоре. Того, кто им управлял.

Я замер.

— Откуда?

— Оттуда, что я три года шёл не за вами, — ответил он. — Я шёл за тем, кто отдал приказ на Гиреева. И пришёл к одному юристу с Перекрёстка, у которого мелкая контора и гражданские иски.

— Корбут, — сказал я.

Чесалин впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему.

— Да, тот самый юрист из вашего рассказа. Мы с вами говорим об одном и том же человеке.

Я поднялся и прошёл к барной стойке.

— Ещё мохито, Василий Петрович?

— Не откажусь.

Я запустил принтер на печать мятных листьев и, пока тот жужжал, активировал меш-сеть. Чесалин сидел в кресле, разглядывая свои ладони, и не подозревал, что в эту секунду вокруг него собралась вся моя команда.

«Все на связи?» — набрал я.

«Тут».

«Слышу».

«На месте».

«Начнём с главного. Даш, что по Корбуту?»

«Пусто, — ответила она почти мгновенно. — И это очень плохо, Кость. Я подняла всё, до чего дотянулась. В архиве „Заслона“ по нему только то, что мы сами накопали в семнадцатом году: контора, четыре сотрудника, гражданские иски, пакет данных в юридический департамент „Рудкофф“. Дальше стена. Его не разрабатывали, за ним не следили».

«Совсем?»

«Именно. Кость, за два года после смерти Димона никто не тронул этого человека. Ни одного запроса, ни одной проверки. Будто его имени вообще нет».