Несколько долгих секунд мы с Гришей просто лежали, почти не шевелясь, позволяя глазам привыкнуть к открывшейся картине. Потом, когда первое удивление от увиденного прошло, я осмотрелся уже более внимательно, и понял — эти люди убеждены, что находятся в глубоком тылу, где опасностью грозят лишь выбоины на плохой дороге.

Немцы не производили впечатления подразделения, готового немедленно вступить в бой. Они не выставили наблюдателей по обеим сторонам дороги. Они не держали оружие под рукой — у большинства карабины были закинуты за спину, а у меньшинства — так и вообще прислонены к колесам «Опеля». В колясках мотоциклов не было пулеметов. Мало того — вообще никто не смотрел по сторонам — почти все солдаты собрались у самого края откоса, оживлённо переговариваясь между собой и показывая вниз. Никакой тревоги в их движениях не чувствовалось.

Я медленно перевёл взгляд на валяющиеся внизу «Круппы». За прошедшие сутки их положение не изменилось. Один грузовик по — прежнему валялся на боку, второй, насколько позволяло рассмотреть расстояние, застыл с распахнутым капотом, лишь слегка завалившись на правый борт. Возле них темнели разбросанные ящики и какие — то свёртки.

Гаврилюк осторожно коснулся моей руки, дождался, пока я поверну голову, и едва слышно прошептал:

— Они нас не ждут.

Я понял, что мой боевой товарищ намекает на возможность решить вопрос лихой «кавалерийской» атакой, и снова внимательно осмотрел дорогу. Грузовик стоял почти в середине гребня. Если мы выскочим сюда на броневике, дистанция до цели составит не больше сотни метров. И, судя по «расслабону» врага, они вряд ли откроют огонь первыми. Оставалась опасность, что часть солдат разбежится в стороны и начнется перестрелка, исход которой предугадать невозможно.

Но, с другой стороны, ждать, когда эти придурки исследуют место «ДТП» и поедут дальше по своим фашистским делам, тоже было нельзя — с минуты на минуту могла появиться наша колонна. И тогда всё пойдет по непредсказуемому сценарию.

Гаврилюк, не отрывая взгляда от группы немцев, еще раз повторил шепотом:

— Не ждут.

Я еще раз осмотрел предстоящее поле боя и понял, как нейтрализовать угрозу рассредоточения врагов — с этого места склон просматривался отлично до самого заросшего кустами подножия.

— Гриша, оставайся здесь! — велел я следопыту. — Мы с Матвеем ударим в лоб. И когда они начнут разбегаться — бей их отсюда.

Гаврилюк огляделся и понимающе кивнул. Затем поудобнее уложил автомат, прикинул сектор стрельбы и, оглянувшись на меня, сказал:

— Я готов. Атакуй!

Я задержался на долю секунды, пытаясь поймать взгляд Гаврилюка, но он уже отвернулся, плотно прижимая приклад автомата к плечу.

Вернувшись к броневику, я распахнул тяжёлую створку люка, одним движением «ввинтился» на водительское место, и стальной корпус «Sd.Kfz. 221» принял меня в свою тесную, пропахшую бензином и оружейным маслом утробу, где воздух был горячим и спёртым, словно в раскалённой печи. Через смотровые щели, открытые настежь, втекали тонкие струйки свежего воздуха, пахнущего нагретой смолой и пылью.

Руки сами легли на руль и рычаг переключения передач, ноги безошибочно нашли педали, взгляд привычно пробежал по приборам. Я на мгновение задержал дыхание, прислушиваясь к спокойному стуку сердца — в груди разливалась та особенная, ледяная сосредоточенность, которая приходит к снайперу перед выстрелом, или к сапёру перед последним рывком на вражеский «укреп».

Над головой негромко лязгнул металл — Панкратов поправлял ленту в пулемете.

Я повернул голову.

— Матвей, там на гребне, точно в том месте, где мы вчера расстреляли ремонтников, сейчас стоят немцы. Один грузовик, два мотоцикла, примерно пятнадцать солдат, — негромко сказал я.

— Что будем делать, Володя? — спокойно спросил Панкратов. — Ждать подхода наших?

— Нет, Матвей, ждать нельзя. Если немцы увидят подход колонны и займут оборону на гребне — нам их оттуда не сбить! — ответил я. — Будем атаковать сами. Попробуем действовать, как вчера — подъедем ближе и расстреляем в упор.

— Они увидят немецкий броневик, и решат, что приехали свои, — усмехнулся Панкратов. — Мы подойдём вплотную и я врежу длинными очередями.

— Молодец, диспозицию уяснил! — проворчал я, закрывая бронестворки смотровых люков. — Нам главное набить как можно больше немчуры в первые пять секунд, пока они не очухались.

Матвей услышал меня и сказал:

— Пять секунд иногда стоят целой войны.

Я невольно улыбнулся его «афоризму».

— Вот именно.

Больше говорить было не о чем.

Я повернул выключатель массы, нажал кнопку стартера, и двигатель сразу ожил, сначала коротко дернув весь корпус машины, а затем перейдя на ровное, густое урчание. Звук показался удивительно громким после той осторожности, с которой мы поднимались на холм пешком, но теперь скрываться уже не имело смысла. Если немцы и услышат мотор, то лишь тогда, когда броневик всё равно окажется перед ними.

Медленно включив первую передачу, я отпустил сцепление и тронулся с места. Впереди начинался подъём.

Я уже успел хорошо изучить это место.

Дорога проходила по узкому гребню холма, напоминающего огромную земляную дамбу, которую кто — то насыпал посреди леса. Со всех сторон склоны резко уходили вниз, и пока машина поднималась с одной стороны, перегиб вершины полностью закрывал её от любого наблюдателя, находившегося наверху. Это обстоятельство работало на нас лучше любой маскировки.

Я мысленно представил себе немецких солдат. Они по — прежнему стоят возле грузовика и мотоциклов, рассматривают разбитые машины ремонтной команды, спорят, пытаются понять, что произошло здесь накануне. Никто из них не видит дороги, по которой сейчас медленно карабкается броневик. Между нами всего метров двести, но пока перегиб холма скрывает нас надёжнее любого бетонного укрытия.

Двигатель ровно тянул броневик вверх, подъем постепенно становился всё круче. Я вёл машину на второй передаче, держа скорость около двадцати километров в час, потому что быстрее было нельзя — грунт осыпался под колёсами, и я чувствовал, как задний мост то и дело теряет сцепление, когда мы переваливаем через очередной корень, выступающий из земли, словно окаменевшая змея. Но я продолжал аккуратно давить на газ, потому что каждый миг промедления мог стоить нам внезапности.

Ещё несколько секунд и машина выскочит на гребень.

Я крепче сжал руль. В голове не осталось ни одной лишней мысли. Не было страха. Не было азарта.

Лишь холодный расчёт, основанный на знании рельефа местности и человеческой привычке доверять знакомой технике.

Передние колёса мягко перевалили через перегиб, и броневик неторопливо выбрался на гребень холма. Передо мной сразу открылась вся его длинная вершина, зажатая между двумя крутыми склонами, а вместе с ней — и немецкая стоянка. Грузовик так и стоял на дороге, припаркованные перед ним мотоциклы с этой точки не просматривались, зато расположившиеся вокруг солдаты были видны, как на ладони. Одни стояли, другие присели на траву у обочины, но всех объединяло одно — никто не ожидал увидеть здесь противника.

Ровное урчание двигателя донеслось до них почти сразу. Как я и ожидал, все головы повернулись в нашу сторону.

Разговоры оборвались сами собой. Но никто не суетился, не хватался за оружие, не пытался занять укрытие. Они разглядывали нас, пытаясь понять, кто именно приехал. В лесной глуши появление любой машины неизбежно привлекало внимание, но само по себе не означало ничего необычного. К ним подъезжал стандартный немецкий броневик, на бортах которого чернели привычные кресты, и у солдат не было ни малейшей причины искать в этой картине подвох.

Я продолжал вести машину с прежней скоростью. Ни быстрее, ни медленнее, но расстояние между нами неумолимо сокращалось. Сквозь узкую смотровую щель я видел немцев уже достаточно отчётливо. Несколько солдат вышли на дорогу, словно собираясь встретить прибывших.