— Матвей, прижми их там всех! — заорал я. — Пятый еле ползет!

— Понял! — ответил Панкратов, торопливо запихивая в кожух свежий ствол.

Немцы тоже заметили последнюю машину.

И сконцентрировали на ней весь огонь. Из — за берёз ударили винтовки, потом снова ожил ручной пулемёт, уже с другого места — ближе к броневику. Пули прошлись по дороге перед «ЗИСом», выбивая фонтанчики земли, одна ударила в капот, оставив в металле рваную дыру, другая пробила борт кабины. Водитель машинально пригнулся, и машина вильнула в сторону.

Я не мог ему крикнуть. Не мог оказаться рядом и поддержать. Всё, что я мог, — прикрыть его собой. Врубив первую передачу, я двинулся вперед, закрывая дорогу от выстрелов из рощи. По броне градом забарабанили пули. Панкратов ойкнул и сполз с сиденья.

Я услышал вскрик товарища не ушами, а словно почувствовал кожей.

И в этот момент Зимин встал в полный рост и долбанул из автомата одной непрерывной очередью по вражескому пулемету. Тот сразу заткнулся. Круглов и Седых усилили огонь по рощице, Кулешов и Климчук метнули последние «бомбочки» — уже не стараясь ни в кого попасть, а чтобы создать между немцами и дорогой завесу.

Мотор «ЗИСа» снова взревел, грузовик дёрнулся, выровнялся, и рванул мимо нас дальше по просёлку. У заднего борта я заметил Катю Соболеву. Она стояла на коленях, прижимая к носилкам раненого, совсем молодого парнишку, с забинтованной головой, закрывая его своим худеньким телом. Её лицо было белым, в глазах стоял ужас, но она даже не пригнулась.

Машина качнулась на выбоине, прибавила скорости и нырнула за изгиб дороги.

Зимин огляделся и поднял левую руку. Платов увидел жест сразу, перекинул автомат на спину, плюхнулся на седло и начал выворачивать руль мотоцикла, слегка подгазовывая. Кулешов прыгнул на сиденье за ним, судорожно схватившись за пояс сержанта. Круглов дал последнюю очередь по берёзовой роще, срезав немца, пытавшегося выскочить из — за повреждённого грузовика, Климчук уселся за Зиминым, и оба мотоцикла начали выбираться на дорогу.

Я задержал броневик на месте ещё несколько секунд, прикрывая товарищей бортом.

Это были самые длинные секунды боя, потому что колонна уже проехала, и инстинкт говорил: беги, задача выполнена. Но разум требовал задержаться, пока парни не скроются.

Немцы, увидев, что мы уезжаем, открыли огонь из всего, что у них ещё могло стрелять: из — за берёз ударили винтовки, опять подал голос пулемет. Пули звенели по броне, визжали рикошетами. Одна ударила в край смотрового люка так близко, что я непроизвольно втянул голову в плечи.

Панкратов наверху пошевелился и пробурчал так тихо, что я едва услышал его за гулом двигателя.

— Володя, ещё одну очередь.

— Уходим, Матвей! — резко ответил я. — Колонна прошла!

Я включил передачу, нажал на газ, и рванул броневик с места, выбрасывая из — под колёс комья земли. Пули продолжали стучать по корме.

Дорога впереди была свободна.

За спиной остался вражеский отряд, пусть и не уничтоженный полностью, но понесший такие потери, что о погоне за нами немцы могли забыть.

Панкратов приподнялся в башне, снял немецкую каску и, осмотрев ее, сказал:

— Она мне, получается, жизнь спасла! Пуля прошла по касательной.

— Ну, вот, Матвей, — ответил я, глядя на дорогу и радуясь, что напарник уцелел. — А ты надевать не хотел!

— Но она всё равно — железная немецкая дрянь, — сказал Панкратов и нервно рассмеялся.

Мы догнали мотоциклы и поехали вместе. Рассвет окончательно вступал в силу, отнимая у сумрака стволы сосен, кусты дикой малины, мокрую от росы траву на обочинах, лица разведчиков и следы боя на бортах машин.

Мы выиграли у врага всего несколько часов спокойствия и десяток километров безопасного пути.

Я вёл броневик в хвосте колонны, удерживая дистанцию до замыкающего грузовика, того самого бедолаги с повреждённым радиатором, который уже дважды доставлял нам неприятности. В открытом кузове лежали тяжелораненые. Я видел через смотровую щель небольшие кусочки: край борта, чью — то поднятую руку, склонённую голову медсестры, белые пятна повязок. Каждый раз, когда грузовик подпрыгивал на очередной выбоине, люди стонали, носилки сдвигались, медсестра наклонялась, пытаясь удержать ближайшего, но машина упрямо ползла дальше, рыча мотором так, будто сама не верила, что ещё способна двигаться.

Зимин и Платов, посовещавшись прямо на ходу, укатили в голову колонны. И это было правильно — без мощного дозора с пулеметами ехать дальше было нельзя.

Панкратов сидел в открытой башне, и смотрел во все стороны, но чаще всего оглядывался назад. Мы не разговаривали. Внутри броневика при работающем двигателе обычная речь превращалась в бесполезное шевеление губами, а кричать без нужды не хотелось.

Колонна ехала медленно. Не потому, что Смирнов жалел машины, хотя, в общем, наверняка, жалел, и не потому, что водители устали, хотя устали все до одури. Просто быстрее было нельзя — дорога не стала лучше, залитые жидкой грязью ямы с завидной регулярностью перемежались кочками. Просёлок то нырял между зарослей ольхи, то забирался в молодой березняк с красивыми, как на открытке, белыми стволами, и ярко — зелеными листьями. В низинах пахло болотной прелью, стоячей водой и гнилой травой, по бортам машин с неприятным скрежетом скользили ветки кустов. Иногда лес отступал на несколько десятков метров, открывая прогалины, и тогда утренний свет резал глаза после полумрака, но почти сразу дорога снова уходила в чащу, где было душно, сыро и тесно.

Мы проехали километров пятнадцать, может, немного меньше, когда грузовик передо мной вдруг начал терять ход. Сначала я заметил, что расстояние между нами сокращается быстрее обычного, хотя я не газовал. Потом из — под капота «ЗИСа» потянулся пар, густой, белёсый, сразу заметный на фоне тёмного леса. Машина дёрнулась, прокатилась ещё несколько десятков метров, взревела мотором и замерла посреди дороги, чуть накренившись правыми колёсами в разбитую колею.

Я успел затормозить, едва не уперевшись носом в задний борт.

— Кажись у него что — то с движком, — сказал Панкратов. — Пойти глянуть?

— Нет, ты за тылом смотри, — ответил я, глуша мотор. — Я сам проверю.

Когда я вылез из тесной стальной коробки, звуки вокруг показались неправдоподобно громкими: где — то стрекотали птицы, шумели листья на ветру, в кузове тяжело дышали раненые, радиатор шипел, словно злобная змея.

Первым делом я заглянул через борт, встретившись взглядом с Катей.

— Ну, как вы тут? В общем и целом? Справляешься?

— Очень тяжело, Володя. Постоянно трясет, ребятам больно, а помочь я им ничем не могу, — с тяжелым вздохом ответила медсестра. — Но ребята — молодцы! Не жалуются, не ругаются.

Я оглядел лежащих раненых — здесь их было двенадцать. Все молодые, безусые, бледные, с черными кругами под глазами. Парни молчали, никак не комментируя остановку. Только один из них, с сержантскими треугольниками на петлицах, сказал хриплым басом:

— Это ты нас прикрыл при прорыве? С меня магарыч, земляк! Думал — всё, хана. Ан нет — ещё поживем!

— А что там случилось, Володя, почему стоим? — спросила Катя, машинально поправляя повязку на ближайшем раненом.

— Похоже, что движок закипел! — ответил я и пошел к кабине.

Водитель, молодой парень с запавшими глазами и серым лицом, сидел за рулём, навалившись на руль всем телом, и смотрел на капот остановившимся взглядом.

— Движок стуканул? — спросил я.

— Нет, не успел, — глухо ответил водитель, не отрывая взгляда от струйки пара. — Я успел заглушить. Он с утра перегревался. Но я думал, дотянем.

— Давай, дружище, ищи дырку в радиаторе, а я принесу воды, — предложил я.

Вернувшись к кузову, спросил сразу у всех:

— Вода есть?

— Почти у каждого по фляге, — ответил сержант. — Ночью на привале запаслись.

— Поделитесь? — спросил я. — Если сейчас в радиатор не долить, двигатель точно стуканет.