— Там впереди немецкая ночная стоянка, товарищ генерал, — сказал Зимин, устало опираясь на переднее крыло «Опеля». — Встали на той самой поляне, где мы два дня назад нашли телеги с убитой семьёй. Грузовики загнали к берёзовой роще. Перед ними поставили броневик. Мотоциклы, в качестве пулеметных точек, оставили возле дороги.

— Часовых много? — уточнил Смирнов.

— Мы видели четверых, — ответил Зимин. — По двое возле каждого мотоцикла. Один стоит, второй в коляске у пулемёта.

— От мотоциклов до основного бивака далеко? — спросил Недвигин.

— Не больше пятидесяти метров, товарищ генерал — ответил Зимин. — Если начнётся шум, бивак поднимется сразу.

— А сама дорога свободна? — снова уточнил Смирнов. — Или чем — то перекрыта?

— Да вроде бы свободна, — с некоторым сомнением в голосе, ответил Зимин и повернулся ко мне. — Вовка, ты на дороге что — нибудь видел?

— Там ничего нет! — твердо ответил я. — Проехать можно. Незаметно — нельзя. Они нас услышат издалека и успеют подготовиться. И пока мы будем ехать мимо, обработают из трех пулеметов, как минимум — в броневике наверняка тоже кто — то бдит. Уж очень эти твари грамотные. С налёту не проскочить.

— Обойти их можно? — спросил Смирнов, хотя по его лицу было видно, что ответ он уже знает.

— С грузовиками — нет, — сказал я. — Там лес кругом.

Недвигин слушал, не перебивая, и на его лице не было ни злости, ни раздражения от того, что дорога оказалась перекрытой. Он посмотрел на Зимина, на меня, оглянулся на грузовики, в кузовах которых виднелись напряжённые фигуры вставших в полный рост врачей, медсестер и санитаров, ожидающих, что скажут командиры.

— Даже если мы положим часовых первыми выстрелами, на поляне поднимутся все, — сказал Смирнов после паузы. — А там у них броневик, и два грузовика с пехотой. Нет, с ранеными мы не проскочим.

— И стоять здесь нельзя, — сказал Недвигин. — До рассвета осталось полчаса. Когда они проснутся, будет ещё хуже.

— А бомбочки Климчук сделал? — спросил я у Смирнова.

— Сделал два десятка, — ответил лейтенант. — С бикфордовым шнуром.

— Тогда есть один интересный вариант, товарищ генерал, — сказал я, чувствуя, как в мозгу зреет авантюрный план.

Недвигин посмотрел на меня так, словно уже заранее понимал: если я называю план интересным, значит, ничего спокойного в нём точно не будет, а будет очередная попытка пролезть между немецкими зубами, не дав им сомкнуться на нашей колонне. Зимин, устало опиравшийся на переднее крыло «Опеля», повернул ко мне голову, и его усы слегка шевельнулись, будто сержант хотел усмехнуться, но решил приберечь эмоции до того момента, когда поймёт, насколько именно я собираюсь усложнить и без того не самую простую ночь.

За нашими спинами стояли заглушенные машины, над дорогой висел редкий утренний туман, лес по обе стороны просёлка уже начал выбираться из ночной черноты в серый, влажный, холодноватый рассвет.

— Ну, говори, Сошников, не томи, — поощрил Недвигин. — Только без длинных заходов. Времени у нас почти не осталось.

— Товарищ генерал, — начал я. — Можно не лезть на них в лоб. Обойти бивак по лесу, выйти к ним с тыла и забросать стоянку «бомбочками»: броневик, грузовики, место, где немцы спят. Пойдем я и Зимин. Мы уже видели поляну и запомнили примерное расположение машин.

— Нет, Сошников, так не пойдет, — сказал Смирнов, не дав мне развернуть мысль дальше.

— Почему? — спросил Недвигин, поворачиваясь к ротному с профессиональным интересом, чтобы узнать причину отказа.

— Потому что это красиво только на словах, товарищ генерал, — ответил Смирнов, не отрывая взгляда от меня. — По лесу в темноте полтора километра они будут идти не меньше часа. Это если не заблудятся, или не выйдут прямо к немцам под нос. Рассвет уже через полчаса. А главное, Сошников ведёт броневик, а Зимин мотоцикл. Если они уйдут кидаться «бомбочками», кто поведет головные машины? Это не план, это обмен одной неприятности на другую.

— Лейтенант прав, — сказал Недвигин, глядя на меня уже строже. — Сам же говорил: броневик у нас главная ударная сила. И сам же предлагаешь оставить его без водителя. Не годится, Сошников.

— Хорошо, товарищ генерал, тогда этот вариант снимаю, — покладисто ответил я, не споря, потому что ротный указал на ту часть плана, которую я действительно пропустил. — Есть другой. Пешая группа подбирается к немцам по дороге. Климчук ставит заряды недалеко от поста. Способ инициации меняем с огнепроводного шнура на электрический — машинка у нас есть. Он сапёр, он справится. С ним пойдут Кулешов, Круглов и Седых. Взрыв отвлекает часовых. Круглов и Седых захватывают пост.

Смирнов выслушал меня до конца, не перебивая, и по тому, как у него чуть сузились глаза, я понял, что и этот вариант ему не нравится. Зимин тоже слушал внимательно, и его взгляд скользнул от меня к Климчуку и Кулешову, которые стояли неподалеку, держа в руках брезентовые сумки с готовыми зарядами.

— Смысл взрыва какой? — спросил Смирнов после паузы. — Только не общими словами. Конкретно. Что он нам даёт?

— Секунды, — сказал я. — Часовые повернут головы. Пулемётчики в колясках тоже дёрнутся на хлопок. В этот момент Круглов и Седых стреляют по ним и пост ликвидирован.

— То есть взрыв нужен, чтобы часовые обернулись, а через секунду их всё равно пристрелят? — спросил Смирнов. — Тогда зачем взрыв? Чтобы разбудить всю поляну? Если наши и так подходят на дистанцию выстрела, пусть стреляют сразу. Если не подходят, взрыв им не поможет. А если Климчук с Кулешовым полезут к посту с проводом и зарядом, их могут заметить раньше, чем они что — то поставят. Сам говорил, что часовые не спят. И опять получается, что мы посылаем четверых в неизвестность, а потом ждём, сумеют они справиться или нет. Если сумеют — хорошо. Если нет — потеряем людей, поднимем немцев и всё равно останемся перед закрытой дорогой.

— Вовка, ротный верно говорит, — добавил Зимин, тяжело выдохнув и выпрямившись. — Часовой, если у него голова на плечах есть, не станет долго любоваться взрывом в кустах. Он либо сразу ляжет, либо заорёт, либо даст очередь вдоль дороги. И у нас потом всё равно будет бой. Только начнём мы его не там, где хотим, а там, где нас застанет его крик.

— Значит, и второй вариант плохой, — сказал Недвигин. — Что остаётся, Сошников? Только не говори, что остаётся молиться. Это я и без тебя уже попробовал.

Мне хотелось усмехнуться, но не получилось. В голове действительно оставалось решение, которое по всем нормальным меркам было наглым, довольно опасным, и не слишком умным, если смотреть на него из тёплого штаба. Зато оно использовало то, что мы имеем: трофейные броневик и мотоциклы, предрассветный сумрак, пост, который ожидает нападения русских, но не будет сразу стрелять в немецкую технику.

— Тогда остаётся не прятаться, а наоборот — ехать максимально нагло! — сказал я. — Как свои.

Смирнов чуть поднял голову.

— Продолжай, — кивнул лейтенант.

— У нас немецкий броневик, — сказал я, показывая рукой на тёмную коробку «Sd.Kfz. 221». — На бортах кресты. За броневиком два немецких «Цюндаппа». Издалека на посту увидят привычную картину: броневик и два мотоцикла едут по своим фашистским делам. Не русская пехотная цепь из леса, не грузовики с красноармейцами, не тени между деревьями, а своя «родная» техника. В сумерках они сначала увидят силуэт машин. Лица не разглядят. У меня под сиденьем лежит немецкая каска — если Панкратов ее наденет, и будет торчать из башни по плечи, часовые тем более не станут стрелять — силуэт станет еще более знакомым. Нас подпустят ближе, чтобы понять, кто приехал и какого чёрта он тут шляется.

— А если всё — таки выстрелят? — спросил Недвигин.

— Броневик идёт головным и броня примет первые пули, — сказал я. — А дальше начинаем атаку с дистанции, на которой Панкратов не промахивается. Вслед за мной в бой вступают Зимин и Платов. В коляске у Зимина Круглов с пулемётом, в коляске у Платова — Седых. Третьими на мотоциклах — Кулешов и Климчук. Как только они выходят на дистанцию уверенного броска, кидают «бомбочки» по немецкому броневику и грузовикам. Мы связываем немцев боем, и в этот же момент основная колонна проходит мимо. Не ждёт, пока мы победим. Мы не побеждать едем. Мы открываем дверь.