Гаврилюк ждал возле броневика. Он проверял топор, проводя большим пальцем по лезвию. Рядом лежали шест и свёрнутая верёвка.

Зимин передал мне блокнот и карандаш.

— Будешь записывать. У тебя почерк лучше.

— Ты когда его видел? — удивился я.

— Не видел! — ухмыльнулся сержант. — Но хуже моего быть не может.

Мы вошли в лес, и Гаврилюк сразу взял высокий темп. От хутора тянулась едва заметная старая колея, заросшая высокой травой и молодым ольшаником. Следы телеги ещё сохранялись на влажной земле, однако Григорий почти не смотрел под ноги, лишь временами обходил особенно сырые места и предупреждал нас жестом.

Лес медленно просыпался. Сначала в кронах слышались отдельные осторожные голоса птиц, вслед за ними застрекотали мелкие певчие пичуги, а где — то далеко закричала сойка. Елки стояли неподвижно, высокие, тёмные, осыпая нас тяжелыми каплями с веток при каждом касании. Гимнастерки уже через десять минут были мокрыми, от спины идущего впереди сержанта валил пар. Разговаривали редко. Не из — за опасения выдать себя, хотя осторожность никто не отменял. Утренний лес сам заставлял прислушиваться к каждому незнакомому звуку.

Через полчаса Гаврилюк остановился возле двух сухих сосен.

— Отсюда начинается гряда между топями, — пояснил он, показывая топором вперёд. — За грядой низина, в ее конце начинается гать.

Мы прошли по гряде примерно километр и начали спускаться. Под ногами зачавкала тёмная земля, сапоги проваливались по щиколотку. Траву сменил мох, ели — густой ольшаник. Воздух стал прохладнее, запахло болотной водой, прелыми листьями и гнилой древесиной. Следы от тележных колес стали глубже. Вскоре впереди между стволами проступила длинная полоса, слишком ровная для природного образования.

Старая гать.

С первого взгляда она мало напоминала дорогу. Брёвна почти полностью скрылись под мхом и грязью. Местами настил угадывался лишь по ровным краям. По сторонам росла осока, между кочками виднелась ярко — зеленая ряска, а корни ольхи переплетались над окнами темно — коричневой воды.

— Первые триста шагов пригодны, я проверил, — сказал Гаврилюк. — Дальше надо смотреть.

— Пошли, — скомандовал Зимин.

Григорий решительно шагнул на бревно и двинулся вперёд. Он ставил ноги ближе к середине настила, проверяя каждое сомнительное место носком сапога. Мы следовали за ним с небольшим отставанием.

Уже через десяток метров стало понятно, почему он вернулся вчера таким грязным. Мох на брёвнах пропитался водой, промежутки между ними заполнились чёрной жижей, а колея от телеги превратилась в две длинные канавки, заполненные жидкой грязью. Сапоги проваливались до середины голенища, с неприятным чавканьем вырывались наружу и сразу погружались снова. Брызги летели вверх, замарав штаны и даже полы гимнастёрок.

Первое слабое место мы обнаружили примерно в полукилометре от начала гати. Несколько брёвен просели, образовав широкую впадину. Гаврилюк остановился и показал топором на правый край.

— Вот здесь телега и провалилась, — пояснил он. — Колесо ушло в воду. Крайнее бревно сгнило, торец буквально отвалился.

Я погрузил шест возле провала. Он вошёл почти на метр, прежде чем упёрся во что — то твёрдое.

— Глубоко, — нахмурился Зимин.

— Если колесо грузовика попадёт сюда, он сядет на брюхо, — рассудил я. — Вытащить будет нечем.

Гаврилюк простучал соседние брёвна обухом топора. Два ответили плотным сухим звуком, третье глухо хрустнуло.

— Менять надо, — определил он. — И край укрепить ещё одним.

Я записал в блокнот расстояние и нарисовал схему. Зимин посмотрел через плечо.

— Похоже на дохлую сороконожку!

— Значит, рисую точно, — усмехнулся я.

Второе слабое место обнаружили через полтора километра. Здесь ситуация оказалась хуже. Старые брёвна разошлись, одно лопнуло посередине. Мы обошли провал по краю, скользя подошвами по мокрым торцам бревен. Зимин оступился, нога провалилась вниз почти до середины голени, и сержант едва удержался, ухватившись за моя протянутую руку.

— Твою мать! — зарычал он, пытаясь выдернуть сапог. — Держит, зараза!

Я с силой потянул его, схватив второй рукой. Потом ко мне присоединился Гаврилюк. И только вдвоем мы вытянули сержанта на настил. Сапог каким — то чудом удержался на ноге, но грязь заляпала штаны почти до колена.

— Не ржать! — предупредил Зимин, заметив моё выражение лица.

— Я сочувствую.

— Для сочувствующего у тебя слишком довольная морда.

Гаврилюк присел возле провала и начал простукивать брёвна.

— Здесь сверху не накроешь, — заключил он. — Ломаное бревно надо вытаскивать. Рядом ещё два мягкие.

— Отмечай, Вовка, отмечай, — велел Зимин. — И примерное количество бревен для ремонта сразу пиши.

Дальше гать становилась все хуже и хуже. Брёвна лежали неровно, кое — где выступали над поверхностью болота всего на ладонь, а рядом проваливались так глубоко, что их удавалось нащупать лишь шестом. Ольшаник вокруг сомкнулся плотнее. Ветви били по плечам и лицу, цеплялись за гимнастерку, осыпали холодными каплями. Свет пробивался сверху узкими бледными полосами, а гать уходила вперёд, теряясь в зелёно — сером сумраке.

Мы двигались медленно. Гаврилюк простукивал каждый подозрительный участок обухом топора, я тыкал в края шестом и делал записи, Зимин считал шаги и время. Иногда брёвна отзывались под ногами тревожным скрипом, иногда сохраняли удивительную прочность, несмотря на мох, грязь и десятилетия сырости.

— Хороший лес брали, — заметил Гаврилюк, обнажив топором край одного ствола. — И дегтем покрывали.

— Значит, строили не на один сезон, — согласился я.

— Для вывоза леса плохую дорогу делать бессмысленно, — рассудил Зимин. — Возы тяжелее пустой телеги. Если основу не размыло, восстановим.

— Основа местами провалилась, — возразил Гаврилюк. — Смотри.

Он показал на участок, где вся середина настила просела широкой чашей, а края поднялись, словно борта корыта. В жидкой грязи отражались ветви.

— Вот здесь придется повозиться, — отметил Зимин. — И как только деревенские тут на телеге проехали?

Мы с трудом обошли впадину, стараясь наступать точно в следы тележных колес. Сапоги скользили, ноги быстро устали от постоянного напряжения. Я опирался шестом, чтобы удержать равновесие, и всё равно рухнул на колено. Холодная жижа мгновенно залилась за голенище.

Зимин невесело улыбнулся.

— Сочувствую, Вовка. Теперь мы одинаково красивые.

— Ты всё равно страшнее.

Гаврилюк не участвовал в перепалке. Он прошёл вдоль просевшего участка, простукал брёвна, проверил края и вернулся.

— Здесь потребуется много леса, — нахмурился разведчик. — Старый настил ушёл вниз довольно глубоко. Нужно будет поверх уложить новый слой. Не меньше десятка брёвен.

— Записывай десять с запасом, — распорядился Зимин.

— Если положим прямо сверху, получится ступенька, — заметил я. — Машина может не пройти.

— Значит, перед входом подсыпем землю и выровняем, — сказал Зимин.

— Землю откуда возьмём? По сторонам одна жижа! — ответил я.

Гаврилюк указал топором назад.

— На сухой гряде накопаем. Носить далеко, но другого выхода нет.

— Сначала брёвна, — решил Зимин. — Насыпь будем делать, если окажется необходимой.

За просевшим местом настил неожиданно улучшился. Несколько сотен шагов мы прошли почти без остановок. Брёвна лежали плотно, края были ровными, а жидкая грязь покрывала лишь отдельные впадины. По сторонам всё ещё тянулась топь, однако сама гать держала уверенно.

Солнце поднялось над лесом, и между ветвями появились яркие световые столбы. Они падали на мох, подсвечивали паутину, капли воды и мелких насекомых, клубившихся над болотом. Воздух стал тяжелее, влажная гимнастёрка прилипла к спине, а комары, до этого державшиеся в кустах, окружили нас плотным облаком.

— Вот ведь твари, — раздражённо проворчал Зимин, прихлопнув насекомое на шее. Потом взглянул на часы, — пять сорок. Идём до конца. Время есть.