Аккуратно подъезжаю ближе, торможу, выбегаю из машины и направляюсь к девчонке. Она, услышав, что какая-то машина остановилась рядом, пугается и оборачивается. Жмется к ограде позади. Но из-за света фар, как вышло, бьющего ей прямо в лицо, не узнает меня и еще сильнее вжимает голову в плечики, обхватывая себя обеими руками.

Еще секунда, только секунда, и я буду рядом.

— Настя, Настена, это я. Не бойся. Это я, Марат. — Подлетаю и без раздумий сгребаю ее маленькое, трясущееся от холода тело в объятия и крепко прижимаю к груди. — Ну что же ты бродишь здесь одна, малышка моя? Замерзла вся, ты смотри.

— Марат… Зачем…

— Прости, я не хотел тебя пугать. Чёрт, да я сам испугался. За тебя. Когда сперва не нашел тебя. А потом увидел, что ты одна здесь бредешь. — На секунду отстраняю ее за плечи и заглядываю ей в глаза: — Где твоя обувь?

Девочка кивает в траву позади.

— Вот же чудо. Так, идем со мной.

— Что? Куда, Марат?

Поднимаю туфли и подхватываю Настю за талию, увлекая за собой.

— Как куда? К тебе домой поедем. Греться. Ты вот трясешься вся. Заболеть решила?

— Да мне по барабану…

— А мне нет.

Открываю перед ней переднюю пассажирскую дверь, помогаю забраться на сиденье и забрасываю назад ее туфли. Быстро обегаю машину и сажусь за руль. Включаю подогрев сидений, а с заднего достаю небольшой плед. Укрываю им девочку, хлюпающую носиком.

— Все нормально, не надо, — бурчит она.

— Надо!

Включаю передачу и трогаю в сторону ее района.

На улице, по сути, не так холодно, чтобы можно было вот так замерзнуть. Обычная вечерняя температура. Только не для прогулки в легком платье и на босу ногу. К тому же я заметил, когда обнимал ее, что она без лифчика. Настя, видимо, немалый стресс перенесла сегодня. Чертов дурак, что я с ней вообще делаю. А еще рассудительным себя считал же, правильным. А она… это она настолько правильная, что даже вопреки всем страданиям, которые ей доставили, пришла к Косте с намерением наладить отношения, или что она там хотела сделать. Но она пришла. Пересилила себя.

Как же я рад, что она не выполнила моего идиотского, самого идиотского приказа, который только можно было отдать. Как я мог от нее этого требовать?

А теперь она сидит рядом со мной, дрожит и чуть ли не плачет. И это все из-за меня. Душа разрывается на части от ее несчастного вида. И от злости на себя за то, что довел малышку до такого состояния.

Но я все исправлю. Все исправлю!

— Всё! — срывается у меня с губ самопроизвольно, и Настя от этого пугается, дергается, будто ее пчела ужалила. — Прости. Нервы.

— У-у вас? Нервы?

Вздыхаю и заезжаю в ее двор. Глушу мотор и обхожу машину. Настя не сразу соображает, что пора выходить, и сидит еще какое-то время, видимо, не сориентировавшись на местности и что мы уже приехали. А велеть ей выходить мне совсем не хочется. Да и куда приятнее просто взять ее на руки и самому отнести домой. Что я и делаю.

— Я умею ходить, — возмущается она и хлопает меня по плечам своими крохотными ладошками. Так забавно и мило.

— Я знаю, — улыбаюсь и быстро взбегаю по ступенькам. — Ключи приготовь.

Только перед дверью ставлю девочку на ноги, и она открывает квартиру, без лишних слов и сомнений впуская меня внутрь. Проходит босиком в комнату и бросает вещи на столик. А я иду сразу на кухню и включаю чайник.

— У тебя есть чай?

— Там что-то есть. Кофе. Не знаю.

— Иди пока душ теплый прими. А я заварю, — говорю и уже шепотом сам себе бурчу: — Если найду здесь что-нибудь, маленькая врушка, заметив на столе свой подарок, который, как она сказала, улетел в окно.

Ну да ладно.

Чая у нее, конечно же, нет. Да и когда ей было им обзавестись. С моими визитами. Открытая, только начатая пачка кофе есть, но его вечером пить даже я не стал бы, а ей надо успокоиться и нормально поспать.

— К черту.

Беру единственную на кухне чашку и ставлю перед собой на стол. Достаю из внутреннего кармана пиджака флягу с виски, откручиваю и несколько секунд смотрю на нее. Сам делаю пару глотков, остальное выливаю в чашку.

Через пару минут из ванной комнаты, даже не удосужившись одеться (хотя откуда у нее там одежда, верно; она ведь без споров сразу пошла мыться, с первого моего слова, а другие вещи, наверняка, если и есть, то либо в сумке, либо в шкафу) в одном лишь полотенце, намотанном на груди и едва ли прикрывающем попу и лобок девочки.

Заставляю себя не смотреть куда сейчас точно не надо и подхожу к ней. Поправляю влажные волосы, убирая их у нее с лица, касаюсь пальцем острого носика и усаживаю на стул.

— Вот, выпей. Немного успокоишь нервы.

— А вы? У вас же тоже… — говорит Настя и без задней мысли, даже не заметив, что чашка холодная, хватает ее обеими руками и делает жадный глоток. И тут же закашливается. Краснеет и смотрит на меня такими круглыми и удивленными глазками. — Что это? Я думала, вы чай делать собрались.

— Которого у тебя нет. Но это лучше чая.

— Мне уже лучше, — говорит она, вытирая губки, и протягивает чашку мне. А потом одергивает ее назад и снова делает глоток. — Передумала. Налейте себе другую. А, у меня и чашек-то больше нет, — смеется девочка, совсем порозовев щечками. Ну вот, — снова протягивает мне, — будем по очереди, по глотку.

— Спасибо. — Смеюсь, подтягиваю поближе какое-то подобие табуретки и присаживаюсь рядом. — Хорошая штука, да?

— Ага. Меня уже прибило.

— Что?

— Пьяная я уже, говорю! Я не ела сегодня еще ничего. Да и устала. День сегодня такой паршивый был, вы бы знали. Это кошмар какой-то. А сейчас тепло так стало-о.

У нее явно язык развязался. И это всего-то от нескольких глотков. Слабому девичьему организму много не надо, чтобы расслабиться.

— Так, давай сюда, чудо. А теперь марш в кровать.

— Я не хочу спать. Я поговорить хочу. Мне надо выговориться, вы не понимаете. Меня подружка оставила, бросила и не захотела общаться. Женишок этот, чтоб его куры склевали, совсем с катушек съехал. Еле отбилась от него. А потом и это вот, как его. И дайте еще немного, ну! Что вы, сами не пьете и другим не даете.

Еще минут двадцать слушаю с одной стороны очень забавный — только лишь тем, какой пьяненькой она стала и лепечет — монолог девочки, а с другой очень печальный и режущий острым ножом по сердцу. Никак не ожидал от себя, что мне будет больно слышать о том, что происходило в ее жизни в последнее время, но это так. Когда вижу, что Настя стихает и начинает кунять от усталости, я просто беру ее на руки, роняя при этом полотенце, отношу в постель и целую в висок. Плотно укрываю одеялом, пахнущим свежестью, выключаю везде свет и тоже устало опускаюсь в кресло рядом с кроватью.

Совершенно не узнаю себя и свое поведение. Но делать то, что я делаю сейчас — единственное, чего мне хочется.

Лишь успев прикрыть глаза, тут же засыпаю под легкое, едва различимое в тишине сопение девочки.

Настя

Просыпаюсь и щурюсь от яркого солнца, заглядывающего в окно. Вспоминаю вчерашний день и как совсем не своя была после того неудавшегося разговора с Костей. Как бродила потом по городу, готовая уже распрощаться со всем миром. И мысленно переключаюсь на сон, в котором мирно сидела с Маратом на своей кухне и разговаривала. Он был такой добрый и ласковый, хоть к ранке прикладывай, ну правда. И с чего бы вдруг мне такое могло присниться. Непонятно. Еще и так контрастно. Прошлый сон с ним был ужасней некуда. Он так кричал, бил, угрожал. А тут прям душка. Не понятно, что с моей головой творится. Все вверх дном переворачивается день ото дня.

Поворачиваюсь набок, чтоб посмотреть на часы, не опаздываю ли на работу. Вчерашний выходной выдался непростым, отчего сегодня спала как младенец, и… не ощущаю на себе никакой одежды. Приподнимаю одеяло и понимаю, что я совсем голая.

— Какого… Стоп.

Слышу на кухне какой-то шум. И сердце в пятки уходит, а потом резко подскакивает и застревает в горле, начинает там лихорадочно колотиться.