— Ох, Валера, — Батя потер виски с видом человека, у которого от одного слова «баланс» начинается мигрень. — Ну не душни, а? Пятница на дворе. Твой баланс — бумажка для начальства, мы оба это знаем. Давай так: я тебе списываю долг по созвездию Ориона, и расходимся.

Арбитр замер.

— Какой еще долг по Ориону?

— А такой. Десять лет назад ваша братия там звезду схлопнула. Случайно. При инвентаризации. Красный гигант, между прочим, я на нем чай грел. Акт у меня до сих пор лежит, неоплаченный.

— Это была амортизация естественного износа…

— Это была Люська из третьего отдела… ох, прости, Арбитр Равновесия Гамма-77, которая перепутала графы, — отрезал Батя. — И вы всей конторой десять лет делаете вид, что ничего не было. Я молчу. По-соседски. Но могу и перестать.

Наверху, в окне, шепотом шел параллельный диалог. Слух у меня волчий, так что я наслаждался обоими каналами одновременно.

— Лер… — голос Софьи дрожал. — Это… это реально ОН? Безумный Бог? Тот самый, которым пугают детей в сказках? От которого Алайя пряталась в моей голове?

— Судя по фоновому излучению… очень похоже, — Лера говорила тоном человека, который читает собственный некролог. — Показатели зашкаливают. Он одним присутствием переписывает локальные константы. Я таких величин даже в теории не видела.

— А чего он тогда… про баню?

— Не знаю, Соня. Не знаю. Когда Безумный Бог говорит про баню, наука тут бессильно разводит руками.

— Да норм он мужик, — влезла Диана. — Батя как батя. Строгий, но справедливый. На совершеннолетие подарил мне собственное измерение с вишневым садом. Правда, сад пытался всех сожрать, но это ж от души.

— Диана, — очень медленно сказала Лера. — Ты сейчас назвала «батей как батей» сущность, которая ест галактики.

— Ну ест. А ты колбасу ешь. Микробы на тебя тоже, наверное, косо смотрят.

Лера открыла рот, закрыла и молча записала что-то в блокнотик.

Чатик тем временем выкатился в угол двора, распушился и мелко дрожал. Все его глазки сложились в один большой, предельно честный узор: ??.

А внизу торг заходил в тупик. Арбитр упирался, Батя давил Орионом, контейнер пищал, и я понял, что пора. Взрослые мужики устали, у обоих горели личные планы на вечер, и обоим нужен был кто-то, кто разложит все по полочкам.

Убрав когти окончательно, я шагнул в центр и поднял ладонь.

— Так. Мужики. Можно я?

Две пары глаз, лавовые и мраморные, повернулись ко мне.

— Смотрите, что получается, — я начал загибать пальцы. — Первое. Бать, забирай Алайю. Целиком, вместе с банкой. Нам она тут даром не нужна, только мебель портит и в лис вселяется. Охотники ее отдают с потрохами, у них к бывшей начальнице отдельный счет. Да, парни?

— Подтверждаю, — ровно сказал Кросс. — С формулировкой «безвозмездно и с облегчением».

— НЕТ! — пискнуло из банки. — ТОЛЬКО НЕ К НЕМУ! ЛУЧШЕ ТРИБУНАЛ! ЛУЧШЕ ЖЕЛУДОК!

— Второе, — я не отвлекался. — За это ты, Бать, закрываешь Валере косяки перед его конторой. Одна забранная богиня-нарушительница тянет на десяток душ по вашему прайсу, я в его весы одним глазом глянул, там курс написан мелким шрифтом.

Арбитр вздрогнул и поправил весы подмышкой.

— А ты глазастый…

— Семейное. И третье, — я кивнул на Ксению. — Раз баланс сходится с запасом, Валера списывает душу этой девушки как техническую погрешность. Она все равно половину смены без сознания провалялась. Считай, услуга оказана не в полном объеме. Неполная смена, неполная оплата. Все честно, все по регламенту.

Тишина. Батя оглядел меня с ног до головы, хмыкнул и повернулся к Арбитру.

— А парень-то дело говорит. Слышь, Валер. Соглашайся. Погрешность, Орион, богиня в банке. У тебя отчет сойдется с премией, у меня баня не остынет, у пацана девка целая. Разойдемся по-человечески.

Сигма-99 долго молчал. Весы в его руках качались, взвешивая что-то невидимое: то ли души, то ли перспективу объяснительных.

— Наполеон, — наконец сказал он, — с заварным кремом. Он тает, а я стою в грязи и торгуюсь с династией психов… Ладно! Ладно. Оформляем.

Он щелкнул пальцами. В воздухе развернулся пергамент длиной с хорошую скатерть, сам собой заполнился текстом, и внизу вспыхнули две строчки для подписей.

Батя, не читая, приложил большой палец. Пергамент задымился, но выдержал.

— Не читаешь даже, — проворчал Арбитр, выводя подпись световым пером.

— Я тебя десять лет знаю, Валер. Ты жулик честный. Редкость по нынешним временам.

Серые нити на запястьях Ксении дрогнули, посветлели и растаяли, как сахарная вата в кипятке. Она вздохнула во сне, покачнулась, и я успел подхватить ее прежде, чем она встретилась с застывшей грязью.

Легкая. Теплая. Даже без сознания хмурится, будто вычитывает мой моральный облик и находит опечатки.

— Ну всё, — Арбитр свернул пергамент, сунул его куда-то за пазуху и подобрал полы белых одежд. — Приятно было работать. Никому не звоните, сами не приходите. Парень… — мраморная маска повернулась ко мне, и мне снова почудился прищур. — А ты ничего. Наглый, но ничего. Из тебя вышел бы толковый подмастерье. Будешь в наших слоях, заходи. Жена пельмени лепит, кстати. Настоящие, с тремя видами мяса, не то что ваша местная фанера.

— Учту.

— Эстро. Банник свой не спали, как в прошлый раз.

— Один раз было всёго! — возмутился Батя. — Один!

Сигма-99 взмахнул весами. Золотые чаши описали круг, воздух свернулся аккуратной воронкой, без всякого треска и пафоса, чисто по-канцелярски, и Арбитр исчез. Только слабый запах свежей бумаги повис над двором.

Стало тихо. Охотники осторожно выдохнули. Наверху Диана шепотом объясняла Лере, что вишневый сад «почти никого не съел». Чатик доел воображаемый попкорн.

Батя перебросил контейнер с притихшей Алайей из руки в руку, глянул на воронку в тучах, и та послушно рассосалась, вернув небу обычную ноябрьскую хмурость.

Потом лавовые глаза повернулись ко мне. И в них зажглось что-то такое, от чего мой Желудок насторожился сильнее, чем от всей сегодняшней битвы.

— Та-а-ак, — протянул Безумный Бог, глава нашей скромной семьи и пожиратель галактик. — С делами закончили. А теперь, сынок, напомни-ка мне одну вещь. В прошлую нашу встречу кое-кто клялся страшной клятвой, что в следующий раз угостит отца пельмешками. Ручной лепки. Со сметаной.

— Не помню про сметанку, — хмыкнул я. — Но в целом верно.

Он неторопливо снял плащ, перекинул его через локоть и с наслаждением потянулся, хрустнув суставами так, что где-то в соседнем измерении сошла лавина.

— Ставь воду, Ярик. И это… баньку-то у вас тут можно организовать? У меня выходной, в конце концов.

Ярослав

Ксения очнулась ровно на пороге Логова. Открыла глаза, сфокусировалась на моем подбородке. Я ощутил как под моими руками напряглось всё ее тело.

— Яр?.. — голос хриплый, но следовательские интонации на месте. — Так. Стоп. Мы дрались с Охотниками. Потом… Потом… провал. Почему я у тебя на руках?

Она не запомнила, как призвала Арбитра? Кажется, для нее все события после драки в лагере Охотников как в тумане.

— Потому что падать на грязный пол вредно для осанки, — любезно пояснил я, осторожно удерживая ее хрупкое тело на руках.

— Почему мы в твоем особняке⁈ — прошептала она.

— Потому что битва кончилась. Мы победили, если тебе интересно.

— А почему… — она повернула голову, увидела входящего следом мужчину в костюме и осеклась. Архимаг явно что-то уловила, и лицо Ксении медленно поменяло цвет с бледного на очень бледный. — Волков. Кто. Это??? Что за Сила такая? У меня аж пломбы гудят.

— Это… — я замялся. — Ну. Как бы. Батя.

— Чей батя?

— Мой.

Ксения посмотрела на меня. Потом на Батю. Потом снова на меня. Потом закрыла глаза и обмякла обратно.

— Я еще без сознания, — сообщила она, не открывая глаз. — Официально. Разбудишь, когда это можно будет оформить документально.