Ксения медленно подняла взгляд.

— Этим Пером ты напишешь Обновленное Уложение для Империи. С чистого листа. И в этот раз без соавторов. Ешь давай, остынет.

Секунду ничего не происходило. А потом я увидел, как в мёртвых серых глазах разгорается огонь. Новый хищный, куда страшнее прежнего.

Мясорубка вернулась. Только теперь она не собиралась подчиняться законам. О нет. Ксюша напишет их сама.

— Пельмени, — ровно произнесла Ксения, беря Перо и пробуя его вес, — подлежат немедленному внесению в реестр стратегических ресурсов Империи. Пункт первый.

— Вот это по-нашему, — одобрил Батя.

Пир набрал обороты, и я позволил себе просто сидеть и наблюдать.

Зрелище того стоило.

За дальним концом стола, с идеально прямыми спинами, восседали три элитных межпространственных ликвидатора. Снимать броню им не позволяла паранойя, поэтому Кросс, Веста и Монолит с ювелирной точностью пропихивали пельмени через нижние вентиляционные щели своих шлемов. Один пельмень, пауза, скупое движение, следующий пельмень. Конвейер смерти переквалифицировался в конвейер завтрака.

— Протокол приёма пищи в полевых условиях, — прокомментировала Веста, поймав мой взгляд. — Отработан на двенадцати мирах.

— А сметана в протокол входит?

— Теперь входит, — после паузы признала она и подтянула соусник поближе.

На каминной полке пировал Чатик. Комок пушистой сажи отрастил с десяток теневых щупалец и закидывал в себя пельмени с жадностью, недостойной существа без пищеварительной системы. Сотни глазок светились и складывались в довольные узоры: ??, потом ??, потом нечто, что я предпочёл не расшифровывать при беременных.

Омоложенный дед Корней ухаживал за Еленой Викторовной. Галантно, по-гусарски, подкладывая ей сметану с таким видом, будто преподносил трофейное знамя. Тёща принимала ухаживания с невозмутимостью сфинкса, но сметану, я заметил, не отодвигала.

Мелкая уминала четвёртую тарелку, Анжелика и Водяра о чём-то шептались, дядя Боря ел, не выпуская из-под локтя Книгу Истины. Даня под столом скармливал пельмень теневому щенку, думая, что никто не видит.

Я отхлебнул чаю и на мгновение позволил себе поверить, что всё закончилось хорошо.

Зря, конечно.

Батя доедал.

Делал он это подчёркнуто по-человечески, с какой-то почти крестьянской обстоятельностью. Оторвал кусок чёрного хлеба, тщательно вымакал остатки сметаны и бульона, отправил в рот, прожевал. Вытер губы льняной салфеткой, аккуратно сложил её вчетверо.

Потом откинулся на спинку стула и медленно обвёл взглядом стол. Шум стих сам собой. У Стаи хорошие инстинкты.

— Спасибо за гостеприимство, детишки, — буднично произнёс Батя. — Ремонт у вас тут симпатичный, дыры придают воздуха. А теперь пакуйте чемоданы. Даю три дня на сборы.

Чай пошёл у меня не в то горло. Я откашлялся, стукнул себя кулаком в грудь.

— В смысле пакуйте? Куда?

— Домой, — Батя пожал плечами. — В наш родной мир. Каникулы окончены, Ярик.

— Какие ещё каникулы⁈ — Мелкая взвилась со стула, размахивая вилкой с недоеденным пельменем. — Пап, ты чего⁈ У меня тут спа-салон с Соней на носу! У меня Игорёк! Мы только базу отстроили, Ярик весь город под себя подмял, разжевал и проглотил! Никуда я не поеду!

— Поедешь.

— Не поеду! Я тут прописана! У меня грядки!

И тогда Батя встал. Медленно, без рывков, отодвинув стул. И фартук в мелкий цветочек внезапно перестал быть смешным.

Воздух в столовой загустел до состояния смолы. Гравитация удвоилась разом, без предупреждения, вдавливая всех в стулья. Я услышал, как скрипнула броня Охотников, как звякнула посуда, как Чатик на камине сплющился в блин и погасил все глазки до единого. Даже теневой щенок под столом перестал грызть ножку и лёг на брюхо.

Лава в глазах Безумного Бога вспыхнула так, что по стенам заплясали рваные тени. Комната вспомнила, кто в ней находится. Не ворчливый батя в фартуке, не лепщик пельменей. Первородная сущность Бездны, пожиратель галактик, Монстр, от чьего присутствия ломаются приборы и переписываются физические константы.

— Это не обсуждается.

Голос его лишился всех отцовских интонаций. Так, наверное, звучит приговор мироздания, когда его зачитывают без права обжалования.

— Наследники должны сделать первый вдох в родном измерении. Жён забираем с собой. Обеих. Игорька пересадите в горшок. Через три дня мы уходим.

Гробовая тишина накрыла стол.

Анжелика сидела белая, инстинктивно прикрыв ладонями живот. Водяра рядом с ней сжала её руку, и лепестки её платья свернулись в тугие испуганные бутоны. Мелкая застыла с открытым ртом, вилка так и висела в воздухе. Ксения Тьери, не мигая, смотрела на отца, поджав губы. Её рука сама что-то быстро записывала новым Пером, и я почти уверен, что это был протокол.

Давление схлынуло так же внезапно, как навалилось. Гравитация вернулась к заводским настройкам, воздух снова стал воздухом.

Батя развязал фартук, аккуратно повесил его на спинку стула и как ни в чём не бывало направился к раковине мыть руки. Обычный уставший мужик после смены. Спина широкая, движения спокойные, домашние.

Стая молчала. Никто не решался даже звякнуть ложкой.

А я сидел и смотрел.

На беременных жён, которых только что назначили к переезду, как мебель. На сестру, у которой отнимали её грядки и Игорька. На Софью, спящую на диване с девятью новенькими хвостами. На Ксению с Пером из мёртвых звёзд. На город за разбитым окном, морозный и притихший, город, который я завоевал, пережевал и подчинил, улицу за улицей, род за родом.

Песочница. С точки зрения Бати, всё это была песочница. Обучение закончено, детишки наигрались, пора домой, во взрослую игру, в Мультивселенную, в Бездну.

Вот только я слишком хорошо знал своего отца.

Батя никогда не торопился. Он мог позволить своим балбесам сидеть в этом мире ещё сто лет, двести, тысячу, заглядывая на пельмени по выходным. Наследники, первый вдох, родное измерение… красивые слова. Верные слова.

Лишь дымовая завеса.

Он дал нам три дня. Существо, для которого эпохи мелькают, как станции за окном, вдруг заговорило дедлайнами. Так ведут себя не боги, наводящие порядок в семье.

Это попахивает эвакуацией. Нет, хуже. Бегством.

Я поставил чашку на стол. Тихо, без стука, и поднялся.

— Отец, — сухо сказал я в широкую спину над раковиной. — Объяснись. В чём реальная причина?

Мой вопрос повис над столом, как топор над плахой.

Батя неторопливо домыл руки, закрыл кран и потянулся за полотенцем. Спина его оставалась спокойной и широкой, только лопатки чуть шевельнулись, как у зверя, услышавшего знакомый шорох.

— Реальную причину, значит, — протянул он, вытирая пальцы. — Подрос, щенок. Раньше бы поверил.

— Раньше я и в клубнику Мелкой верил, в детстве. Пока не увидел, чем она её удобряет.

— Эй! — возмутилась сестра. — Отличное было удобрение! Натуральное!

— Оно кричало, Диана.

— Оно пело!

Батя повесил полотенце, вернулся к столу и сел. Не спеша, обстоятельно, как человек, решивший, что раз разговор пошёл серьёзный, вести его надо сидя и со вкусом.

Я остался стоять. Мелкая тоже, всё ещё сжимая вилку с остывшим пельменем, как боевое знамя.

— Пап, — она предприняла последнюю попытку. — Ну какие сборы? У меня спа-салон с Соней на низком старте! Совместный бизнес будем мутить! У меня Игорёк, его в горшок не пересадишь, он горшки ест! Мы только ремонт закончили… ну, начали… ну, планировали начать!

— Сядь, дочь.

— Не сяду!

— Сядь.

Мелкая села. Против этого голоса не работали ни истерики, ни хвост, ни щенячьи глаза. Проверено поколениями.

А Батя посмотрел на меня. Долго, изучающе, и в лавовых глазах его плескалось нечто, подозрительно похожее на гордость.

— Хватит заливать про конец каникул, старик, — ровно сказал я. — Наследники, первый вдох, родное измерение… красиво. Но насквозь фальшиво. Ты никогда не спешишь. Время для тебя как погода, оно просто есть. А тут вдруг три дня, чемоданы, дедлайны. Так что давай без сказок. От кого мы бежим?