— Так, — сказала Ксения нервно, — а вот это выключи, пожалуйста. У меня от этой твоей зоны ощущение, что меня вычеркнули.

Я втянул изморозь обратно. Послушная. Хорошая девочка.

— Внутри купола не работает никакая магия, — подытожил я. — Включая мою. Зато работают кулаки, когти и, полагаю, винтовка Елены Викторовны.

— Винтовка Елены Викторовны работает везде, — сказала тёща, защёлкивая патронник. — Это вопрос принципа.

Во дворе, среди руин ограды, стояла канцелярская колесница из воска. Тёмно-серая, приземистая, бронированная. В упряжке переминались два голема, собранные, судя по фактуре, из хирургической стали и списанных армейских каркасов.

Внутри было тесно, пахло бумагой и сургучем. Софья проявилась на скамье напротив, поджав хвосты, чтобы никого не задеть. Ксения села рядом со мной, держа кристалл с картой на коленях, как молитвенник.

Елена Викторовна осталась стоять на улице.

— Вы уж присмотрите за Логовом вместе с Корнеем и остальными, — сказал я, высунувшись из окна. — У нас сейчас каждый человек на счету.

— Присмотрю, — коротко сказала Елена Викторовна, преобразившаяся просто до неузнавания. — А вы, молодежь, набейте им там морды за нас с Корнеем.

Ксюша коротко свистнула.

Големы рванули с места так, что нас вдавило в спинку. Карета снесла остатки временного ограждения, выставленного после штурма, перемахнула воронку и вылетела на ночной проспект, набирая скорость, которую я не рискнул бы озвучивать инспекции.

— Депо через одиннадцать минут при такой скорости, — сообщила Ксения, сверяясь с картой. — План?

— План простой, — сказал я, глядя, как за окном размазываются фонари. — Лиса идёт первой, невидимая, находит их и считает стволы. Ксю, ты редактируй всё, что не броня: землю, стены, воздух, их любимые координаты.

— А ты?

Я улыбнулся, и в отражении на стекле блеснули клыки.

— А я подойду поближе, выдохну и объясню этим стерильным ребятам, что бывает с людьми, которые стреляют по дому, где живёт моя сестра.

В тридцати километрах от Северогорска, в глухом ноябрьском лесу, среди мокрого мха и грязного снега, стоял купол идеальной чистоты.

Снаружи его не существовало. Светопреломляющее поле честно показывало любому наблюдателю голые берёзы, серую морось и одну унылую ворону. Внутри же пахло озоном и холодным металлом, а на утоптанной площадке не было ни единой лишней соринки.

По периметру, зарытые в палую листву, дремали гравитационные мины. Двенадцать штук, лепестковая схема, перекрытие секторов сто процентов.

Веста сидела на походном кейсе и смотрелась в круглое зеркальце с диагностической подсветкой.

Из зеркальца на неё глядело лицо, которое она носила тридцать один год и к которому успела привыкнуть. Теперь по левой скуле поднимались золотые руны-чешуйки. За последний час их стало на четыре больше. Веста пересчитывала их каждые десять минут, как приговорённый считает дни.

— А знаешь, что самое мерзкое, Монолит? — сказала она, поправляя датчик на виске. — Они красивые. Объективно красивые. Эта дрянь врастает в меня и ещё имеет наглость быть по своему миленькой.

Монолит не ответил. Он теперь вообще не отвечал. После Осквернения, когда броня срослась с его костями, а пушка стала продолжением руки, он перестал говорить. Веста трижды прогоняла диагностику: голосовой аппарат цел, нейронные связи в норме. Он просто молчал. То ли не мог, то ли решил, что в новом теле старые слова не к месту.

Сидя напротив, великан методично чистил ствол излучателя. Деталь за деталью, движение за движением, с нежностью, которой в нём не было даже к живым людям. В его горизонтальном визоре, сросшимся с нервной системой, ровно горел красный свет.

— Вот и я думаю, что мерзко, — согласилась Веста с его молчанием и захлопнула зеркальце. — Ладно, зайдём с научной стороны. Я тут на досуге разобрала местную так называемую магию. Хочешь послушать? Конечно хочешь, у тебя нет выбора.

Монолит медленно, очень медленно кивнул.

— Так вот. Их «магия» — это отвратительно оптимизированный код. Представь, что ребёнок пишет программу на квантовом языке, но через каждые две строки сбивается на костыли из эмоций и пафоса. «Взываю к силе предков», подумать только. Взывай не взывай, а энергоэффективность у твоего файербола, как у паровоза. И эти люди называют себя архимагами.

Она встала, прошлась вдоль кейсов, проверяя пломбы.

— «Божественные силы», — Веста изобразила пальцами кавычки. — Обычная биологическая аномалия с аномально высоким энерговыделением. Ничего священного. Мы с тобой теперь, между прочим, тоже ходячие «божественные силы». Чувствуешь себя священным? Хочешь, помолюсь на тебя?

Монолит отрицательно мотнул массивной головой, не отрываясь от чистки.

— Вот и я нет. Чувствую себя пробиркой, в которую плюнули. — Она остановилась у тактического стола и вывела проекцию целей. — Зато у меня есть утешение. Видишь вот эту отметку? Юная особь женского пола, носитель эмбриональной структуры Изнанки. Сестрица нашего Волка. Я успела собрать в их особняке кое-какие данные, и мне безумно интересно, чисто с научной точки зрения, как ткани зародыша среагируют на наш стабилизирующий фильтр. Такого материала нет ни в одном архиве Гильдии. Я бы даже сказала, что ради этого стоило сюда лететь.

Красные окуляры Монолита оторвались от пушки и посмотрели на неё. Долго, секунды три.

— Да знаю я протокол, знаю. Сначала ликвидация, потом наука. — Веста махнула рукой. — Просто дай помечтать. У меня из радостей в жизни остались мечты и вот эти беседы с тобой, душа компании.

Здоровяк вернулся к стволу. Где-то в лесу каркнула ворона, и охранная ИИ-система опознала её, пометила зелёным и потеряла интерес.

— Кросс на позиции, ловушка взведена, цели в пути, — Веста уселась обратно на кейс и снова открыла зеркальце. — Знаешь, что мне нравится в нашей работе, Монолит? Пунктуальность клиентов. Дичь всегда приходит вовремя. Особенно когда думает, что она охотник.

На её скуле, тускло мигнув, проросла очередная руна.

Лес встретил нас туманом и тишиной.

След от депо вёл сюда, в чащу за товарной станцией, и с каждым километром мне нравился всё меньше. Слишком удобная тропа. Слишком читаемый маршрут. Так не убегают. Больше смахивает на приглашение.

Мы оставили карету на опушке, на господствующей высоте, и дальше шли пешком. Я впереди, Софья слева, Ксения на полшага сзади, с пером наготове.

Голые берёзы, серая сырость, мокрый мох под ногами. Пейзаж унылый настолько, словно его рисовал самый законченный пессимист на свете.

Я резко поднял руку. Отряд замер.

Софья принюхалась одновременно со мной, как будто мы репетировали. Её хвосты подрагивали от напряжения, кончики светились слабыми синими огоньками.

— Чуешь? — спросил я одними губами.

— Чую, — так же тихо ответила она.

Впереди, метрах в четырёхстах, лес пах неправильно. Поверх прелой листвы и сырой коры лежал другой запах: едкий, синтетический, с привкусом гари.

— Химический ожог, — я поморщился. — Палёная проводка. И ещё что-то… слишком живое для проводки. Как будто мясо и машина договорились и теперь потеют вместе.

— Хуже, — Софья сузила глаза, и зрачки её вытянулись в вертикальные щели. — От них пахнет, как от крысы, которая выпила ведро жидкой молнии. Помнишь стимулятор твоей тёщи? Чуть похоже, только доза лошадиная и состав чужой. Думаю, они разогнали свои тела до предела.

— Насколько до предела?

— Настолько, что я бы на их месте уже дымилась. Они будут очень быстрыми, Волков. Быстрее, чем в особняке.

Ксения за нашими спинами беззвучно выругалась. Я не разобрал слов, но по губам угадывалось что-то из непечатного приложения к Уложению.

— Значит, они знали, что мы придём, — прошептала она. — След от депо, удобная тропа, разогнанные тела. Нас ждут.

— Нас ждут, — согласился я. — Вопрос в том, знают ли они, что мы знаем, что нас ждут.