Ксения подняла на меня взгляд, невозмутимый, как папка с делом.

— Ярослав. Согласно моему официальному отчету, граф Соболев оказал сопротивление законной проверке, похитил активы и предположительно бежал за границу. — Перо изящно указало на лужу. — И вот в чем вопрос. Почему этот беглый преступник сейчас сидит в луже, пахнет сублимированным мясом с пояса наемницы и линяет на мой сапог?

Я замер.

Посмотрел на соболя. Соболь посмотрел на меня. В черных глазках-бусинах плескался вполне человеческий, вполне графский ужас.

До меня дошло. Перенес сознание в фамильяра. Ах ты ж хитрая куница.

Чернота залила мои глаза полностью, а по лицу сама собой расползлась улыбка. Широкая. С клыками. Та самая, от которой демоны Бездны вспоминали о неотложных делах на другом конце мироздания.

Соболь издал тонкий писк, упал на спинку и закрыл мордочку лапками. Сдаюсь, мол. Белый флаг. Женевская конвенция.

Я взял его за шкирку и поднял на уровень глаз. Граф висел мокрой тряпочкой, поджав хвост.

— Ваше сиятельство, — мягко произнес я. — А мы вас искали. Некролог уже заказали, цветы, оркестр. Неудобно вышло.

— Позволь я, — Ксения поднялась и включила голос прокурора, ровный и беспощадный, как гильотина. — Граф Соболев. Сокрытие души в теле фамильяра без регистрации. Наведение вооруженных наемников из-за грани на гражданский объект с мирным населением. Пособничество в покушении на аномалии, состоящие под защитой Департамента. По совокупности выходит высшая мера. Я могу вычеркнуть вашу душу из реестра живых прямо здесь, не сходя с места. Чернил хватит.

Соболь задрожал.

— Или проще, — я облизнулся, медленно и со вкусом. — Скормлю тебя Чатику. Он давно просил экзотики, а графская душа с выдержкой — деликатес. А шкурку Диане на воротник. Она как раз заказывала изумрудный шелк. Будет коллекция «Изумруд с Соболевым». Лимитированная. В одном экземпляре.

— Прокурора Ярик должен съесть живьем! Медленно и мучительно на глазах Соболева! — донесся откуда-то из трещины в полу множественный голос Чатика. — А потом и самого Соболева по частям живьём! Медленно и мучительно под русский реп с волчьими цитатами из вк в исполнении Ярика!

Сработало безотказно. Великий интриган, дергавший за ниточки весь город, человек, который презирал нас за «вой на всю тайгу», забился в моей руке и отчаянно заскреб коготками воздух.

Я опустил его на бетон. Коготки застучали по полу. Ритмично. Осмысленно.

Точка-точка-точка. Тире-точка-точка.

— Морзянка, — уважительно крякнул подъехавший Корней, дожевывая огурец. — Грамотный зверь. У нас под Выборгом радист был, так тот медленнее стучал.

«С-Д-А-Ю-С-Ь, — выбивал соболь. — Р-А-С-С-К-А-Ж-У В-С-Ё».

Морзянка дело небыстрое, поэтому я поступил проще. Приоткрыл Желудок и потянул через шкирку тонкую нить памяти. Не жрать, просто читать. Как перелистывать чужой дневник грязными лапами.

Граф не сопротивлялся. Наоборот, сам подсовывал страницы, услужливо, торопливо, только не на воротник.

Картинки хлынули потоком. Внутренности брони Охотников, вид с пояса Весты. Треснувший визор Монолита. Кислотные язвы на кирасе Кросса, там, где поработала Лера. Погасшие дроны, все до единого, реанимации не подлежат. Обрывки переговоров: «энергоблок на сорок процентов», «регенерация брони двенадцать часов», «отход на точку эвакуации».

И главное. Место.

Лесной массив к северу от города, старая просека у Гнилого ручья. Купол невидимости, замаскированный модуль, посадочная площадка. Их база. Их лежбище. Место, где раненый зверь зализывает раны и чувствует себя в безопасности.

Двенадцать часов на регенерацию брони. Прошло около часа.

Я отпустил нить и выпрямился. Адреналин, почти успевший остыть, снова пошел греться.

— Спасибо за сотрудничество, граф.

Соболь с надеждой пискнул и сделал лапками просительное движение. Дескать, ну теперь-то отпустите? Может, даже титул вернете?

— Деда! — я подхватил зверька и швырнул его через холл.

Корней поймал графа одной рукой, не глядя, с ловкостью человека, ловившего под Выборгом вещи пострашнее.

— В клетку его. Кормить, поить, не обижать. И поставьте ему колесо. Пусть бегает, электричество вырабатывает. За свет в этом месяце еще не плачено, а долги перед кланом сами себя не отработают.

— Сделаем, — дед поднес соболя к лицу и оглядел его единственным глазом, ледяным и прищуренным. — Ух ты ж морда сиятельная. Будешь плохо крутить колесо, пойдешь на подтяжки. Я в твои годы траншею за ночь рыл, а тебе всего-то лапками перебирать.

Соболь обвис в его пальцах с видом аристократа, осознавшего всю глубину своего падения. От владельца комбината до хомячьего колеса за одну неделю. Карьерная лестница, достойная учебников.

Я повернулся к Ксении.

— Точка эвакуации в лесу у Гнилого ручья. Дроны сдохли, броня в дырах, энергия на сорока процентах. Им нужно двенадцать часов, чтобы зализать раны.

— А у них есть двенадцать часов?

— У них нет даже двух.

Ксения неторопливо поправила выбившуюся из пучка платиновую прядь. Потом достала Перо, и оно вспыхнуло уже не теплым канцелярским светом, а жестким боевым золотом. Шлейф алого платья шевельнулся, стряхивая пылинки, которым хватило наглости на него сесть.

— Они пошли зализывать раны, Ксю, — я повел плечами, и черный дым Бездны начал сплетаться вокруг меня в смокинг. Клыки сами вылезли наружу. — Погнали. Покажем им, что настоящие хищники делают с ранеными.

Охотники. Заброшенная промзона

Дождь молотил по крыше ангара с упорством плохого барабанщика. Вода просачивалась сквозь дыры в железе и капала на остовы станков, ржавевших тут ещё с прошлого века.

Кросс стоял в центре и слушал.

Ни ауры, ни мана-фона, ни единой аномальной пульсации в радиусе трёх километров. Мёртвая промзона на окраине Северогорска походила на стерильную операционную, если операционные бывают ржавыми и залитыми дождём. Идеальная точка сбора.

Веста добралась первой. Уселась на перевёрнутый токарный станок и методично отстёгивала от скафандра детали, разъеденные кислотой до состояния кружева.

— Наплечник в утиль, — сообщила она, швыряя кусок брони в лужу. — Локтевой сервопривод в утиль. Фильтр в утиль. Зато смотри, какой тут прекрасный лист оцинковки. Если срезать плазмой по контуру и посадить на герметик, получится наплечник не хуже. Местная цивилизация, конечно, дикая, но металлопрокат у них душевный.

— Оцинковка не держит импульс, — сказал Кросс.

— Импульс не держит и моя ключица после сегодняшнего. Так что мы с оцинковкой на равных.

Ворота ангара застонали. В проём протиснулся Монолит, и стон железа стал понятен: тяжёлая броня напоминала консервную банку, по которой прошлись отбойным молотком. Наплечные пластины покрывала засохшая корка чего-то зелёного и явно пищеварительного.

— Тебя жевали, — констатировала Веста.

Монолит молча прошёл к стене, опустился на бетонный блок и положил анигиляторную пушку на колени. Достал ветошь и принялся протирать ствол. Плотоядные растения, пространственные разрывы и божественная биомасса его не интересовали.

Главное, протереть пушку.

Кросс вывел на визор телеметрию группы.

Щиты: ноль. Боезапас: одиннадцать процентов. Физические повреждения: у Весты трещина ключицы и химический ожог предплечья, у Монолита три сломанных ребра и контузия, у него самого разрыв связок и микротрещины в четырёх позвонках. Медгель работал на пределе.

Алгоритм оценки миссии моргнул и выдал итог: вероятность успешной ликвидации целей текущим составом — четыре процента.

Четыре. Кросс перепроверил. Алгоритм не извинился и цифру не поменял.

— Миссия невыполнима, — произнёс он. — Готовимся к эвакуации. Возвращаемся в лагерь, разворачиваем терминал связи, докладываем нанимателю.

— О, — Веста спрыгнула со станка. — Обожаю эту часть. «Здравствуйте, ваши цели оказались вдвое страшнее заявленного, с вас неустойка». Наниматели так мило бесятся.