— Всё, — выдохнула она, сдувая со лба прилипшую прядь. — Упакован. Если эта деревяшка попробует вылезти, скобы держат до пятидесяти тонн на разрыв.

Из горшка донёсся оскорблённый скрип.

— До шестидесяти, — поправилась Лиза, глядя баобабу прямо в крону. — И ёршики для труб я из тебя всё ещё могу сделать. Инструмент не остыл.

Крона притихла.

Батя окинул поле битвы довольным взглядом мастера, закончившего смену.

— Вот, — подытожил он, забрасывая космический совок обратно в разлом Бездны. — Легкотня. Полчаса работы. А вы паниковали, совещания устраивали, чертежи рисовали. Копать надо уметь, молодёжь, а не по бумажкам чиркать.

Я молча отхлебнул чай и так же молча указал чашкой на особняк.

Родовое гнездо Волковых стояло. В целом. Но с креном ровно градусов в пять, гордо и непоправимо, как Пизанская башня, у которой тоже когда-то были грамотные строители и уверенный в себе прораб.

Батя проследил за моей чашкой. Помолчал.

— Это он всегда так стоял, — сказал он наконец.

— Нет, — сказал я.

— Значит, усадка. Естественный процесс.

— За полчаса?

— Ускоренная усадка.

Демид на эти слова отреагировал единственно возможным образом. Он лёг на разрытую траву лицом вниз, обнял землю обеими руками и тихо заплакал. Не от боли. От архитектурного горя. Ведь он лично выводил этот фундамент, армировал, шептал ему на ночь ласковые слова.

— Демид, — окликнул я. — Живой?

— Юго-западный угол… — глухо донеслось из травы. — У него был идеальный угол… девяносто градусов… я его любил…

— Купим тебе новый угол. Два. Или по почте пришлём из Бездны, в другом измерении углы всё равно лучше, отец подтвердит.

— У меня там девяносто шесть градусов на любой вкус, — щедро подтвердил Батя. — Каждый угол, в каждом треугольнике.

Демид зарыдал ещё горше.

А Диана уже хлопотала у горшка. Откуда-то она добыла детскую пластиковую лейку, жёлтую, с нарисованной уточкой, и заботливо поливала притихшего Игорька под корень.

— Вот так, маленький, — ворковала она. — Попей водички. Стресс надо запивать. Мама рядом, мама никому тебя не отдаст. А на дядю с совком мы не обижаемся, дядя хотел как лучше.

«Дядя», пожиратель галактик и гроза космических ведомств, сделал вид, что не слышит, но уши у него довольно порозовели.

Я допил чай и оглядел двор. Кратер размером с бассейн. Горы земли. Стальная колонна посреди руин цоколя. Баобаб в горшке с уточкой-лейкой у подножия.

Норм.

— Ну, — резюмировал я, — с другой стороны, нам тут всё равно больше не жить.

— Вот это правильный подход к переезду, — одобрил Батя. — Хозяйственный.

Из горшка согласно скрипнуло.

До вручения фамильной реликвии оставалось минут пять, а до её дегустации минут шесть.

Я, разумеется, ещё не знал, что реликвию будут дегустировать. Стоял себе на веранде, паковал артефакты из сейфа в ящик с надписью «Опасное. Не кантовать. Диана, это про тебя».

Веранда напоминала вокзал в день эвакуации. Коробки, узлы, свёрнутые ковры. У перил томились два связанных хищных куста в кадках, философски пощёлкивая пастями. Пахло пылью, картоном и светлой грустью. Особняк мы покидали навсегда, и даже его пятиградусный крен смотрелся теперь трогательно.

Через веранду в четырнадцатый раз пронеслась Мелкая.

Живот её мягко светился сквозь охапку шёлковых платьев, которую она тащила прижав к груди. Мысли сестры уже давно жили в Бездне, выбирали там гардеробную и спорили с будущим шкафом.

На пятнадцатом заходе её перехватили.

— Стоять, егоза.

Дед Корней выкатился… нет, вышел ей наперерез. К этому глаголу я всё никак не мог привыкнуть.

По дому давно расхаживал крепкий сорокалетний мужик с прямой спиной, двумя целыми глазами и двумя своими ногами. От прежнего деда остались прищур, запах ружейного масла и дробовик за плечом, с которым Корней не расстался бы даже в бане.

Коляску, кстати, он не выбросил. Приварил к ней пулемётную турель и подарил Демиду со словами «на чёрный день».

— Дед, я занята! — Диана попыталась обогнуть препятствие слева. — У меня платья мнутся!

— Переживут твои тряпки, — Корней сместился и перекрыл манёвр с грацией опытного заградотряда. — Разговор есть. Важный.

— Важнее шёлка?

— Важнее, чтоб меня разорвало.

Что-то в его голосе заставило Мелкую остановиться. Я тоже навострил уши, не прекращая заворачивать в ветошь кривой кинжал сомнительного назначения. Подслушивать нехорошо, но у Альфы на своей территории не бывает подслушивания. Бывает мониторинг.

— Вот что, девка, — начал он. — Когда твой… этот, Эстро Батькович, мне молодость вернул, он не только ноги приделал. У меня из башки туман ушёл. Старческий. Я сорок лет думал, что склероз, а это, оказывается, контузия ещё с Выборга, с восемьдесят четвёртого. Мозги теперь работают, как новенький затвор.

— Поздравляю, — осторожно сказала Диана. — А я тут при чём?

— При том. Я теперь ауры вижу чётко, как в молодости. И твою вижу, — он кивнул на неё подбородком. — Зелёное с фиолетовым. Всполохи такие, будто из-за грани подсвечивает. Изнанка.

Мелкая моргнула. Хвост её за спиной настороженно распушился.

— И чего?

— А того, что я такую ауру уже видел, — Корней тяжело опустился на ближайший ящик. Ящик крякнул. — У твоей матери.

Я отложил кинжал, который собирался переложить в ящик.

Про Лилию в этом доме говорили редко и вполголоса. Родная мать наших с Дианой тел, погибшая у Разлома, когда настоящие Ярик и Диана были ещё мелюзгой. Всё, что мы унаследовали от неё, умещалось в пару выцветших фотографий и графу «мать» в клановых записях.

— Андрей её сюда не просто так привёз, — продолжил Корней глухо. — Сын мой упрямый был, но не дурак. Это бегство было, понимаешь? Драп по всем правилам, с заметанием следов. На Лилию в столице охоту вели. Высшие Рода, целых три, наперегонки.

— За что? — тихо спросила Диана.

— За кровь. Сила в ней сидела странная. С природой связанная и с чем-то… — дед пошевелил пальцами, подбирая слово, — за гранью. Она, бывало, взглянет на сухую яблоню, а та за ночь зацветёт. В ноябре. А один раз на неё грабители в подворотне полезли, так их потом из плюща выпутывали. Втроём. Плющ, заметь, рос из брусчатки.

Я мысленно присвистнул. Знакомый почерк. Очень знакомый. Мелкая практиковала похожие фокусы, только вместо плюща у неё были лианы, а вместо «выпутывали» обычно шло «хоронили».

— Северогорск тогда дырой был, глухой и забытой, — Корней снял кепку, повертел в руках. — Андрей рассчитал верно: сюда столичные носа не совали. Спрятал её. Восемь лет тишины выиграл. А потом Разлом…

Он не договорил. Кепка вернулась на голову.

— Я твои закидоны, девка, всегда на дурь списывал. Померла, ожила, характер испортился, растения жрать людей начали. Бывает, думал. А теперь гляжу на твою ауру и понимаю: это в тебе материна сила проснулась. Истинная. Кровная.

Диана открыла рот. Я приготовился.

— Вообще-то, — заявила сестра с достоинством, — это моя сила по умолчанию. Она со мной с рождения. Просто раньше я её… э-э… экономила.

— Экономила она, — хмыкнул дед. — Ладно. Не суть.

И полез за пазуху.

Из-под куртки, из какого-то потайного кармана рядом с запасными патронами, он извлёк амулет. Крупный зелёный кристалл на потемневшей серебряной цепочке. Старый, потёртый, с глубокой внутренней искрой, которая шевельнулась при свете, как живая.

— Лилия мне его отдала, — сказал Корней. — Незадолго до того случая у Разлома. Будто чуяла. Сказала: «Передашь дочке, когда время придёт». Я сорок лет носил и не помнил, зачем ношу. Туман, — он постучал пальцем по виску. — А теперь помню.

Он взял ладонь Дианы и вложил в неё кристалл.

Момент вышел торжественный до звона в ушах. Ветер стих. Хищные кусты в кадках перестали щёлкать. Даже коробки, кажется, замерли.

Дед сурово свёл брови, удерживая на лице выражение старого солдата, которому эмоции положены только по большим праздникам и то по половинной норме.