Я взял колбы. С Валерией проще согласиться, чем объяснять, почему нельзя брать пробы у первородной сущности Хаоса.

И тут из дома бесшумно вышла Иллириэль.

В идеальной форме горничной, с подносом, на котором стояли термосы. Пепельные волосы уложены волосок к волоску, льдистые глаза невозмутимы.

Вот тут стоит пояснить. Сердце я ей вернул пару дней назад. Вытащил из Желудка, вставил на место, сказал «свободна» и открыл дверь. Иллириэль постояла на пороге минут пять, глядя на улицу.

Потом развернулась, надела фартук и заявила, что в этом доме серебро без неё зарастёт позором за месяц, и что род Аэлирр не бросает работу на середине.

С тех пор она служила уже добровольно и от этого стала ещё страшнее.

— Термосы с чаем, — доложила она ледяным тоном. — Восемь штук. Бутерброды в верхнем чемодане, отдельно от взрывоопасных артефактов, в отличие от того, как упаковал господин Борис. Я переложила.

— Лири, — я задумчиво посмотрел на нее, пытаясь осознать, что вообще происходит в этой остроухой голове. — Последний шанс. Бездна большая, эльфов там уважают.

— Благодарю, господин, — она чуть склонила голову. — Но кто-то должен следить, чтобы новые хозяева территории не превратили дом в казарму, — короткий ледяной взгляд в сторону Корнея и Охотников. — Обои с траншеями не сочетаются.

— Сочетаются, если траншеи аккуратные, — возразил дед.

— Вот об этом я и говорю.

Батя наблюдал за всей этой ярмаркой с крыльца, застёгивая плащ. Наконец он вздохнул так, что с ближайшей берёзы осыпались остатки листьев.

— Пора, баламуты. Прощание затянулось, а у вечности, между прочим, тоже рабочий день.

Он щёлкнул пальцами.

Мир взорвался светом.

Земля под ногами качнулась, крякнула и взмыла вверх вместе с нами, чемоданами, горшком и куском газона размером с теннисный корт. Секунда слепоты, рывок, от которого желудок (обычный, не Чёрный) попытался эмигрировать.

А потом я открыл глаза.

Мы летели через космос на лужайке.

Вокруг зелёного лоскута мерцал защитный пузырь, а за ним разворачивалось такое, от чего у меня, сына Безумного Бога, повидавшего Бездну изнутри, отвисла челюсть.

Мимо неслись галактики. Целиком, спиралями, как огненные вертушки. Туманности вспухали и опадали, миры проплывали гроздьями, некоторые завязанные в узлы, некоторые вывернутые наизнанку. Свет здесь тёк, как вода, и звенел, как стекло. Мы обогнали законы физики настолько, что сам свет обиженно оставался где-то за кормой.

— Ва-а-ау, — выдохнула Мелкая, прилипнув к границе пузыря. Хвост её распушился до состояния одуванчика. — Яр! Смотри! Вон та галактика похожа на плюшку!

— Это скопление квазаров.

— Плюшка. С маком.

Анжелика и Водяная стояли, вцепившись друг в друга, и смотрели на всё это великолепие круглыми глазами. Платья-симбиоты на обеих распустились всеми лепестками от восторга.

Батя тем временем занялся хозяйством. Ленивым взмахом руки он воздвиг посреди лужайки беседку. Плетёная мебель, резные перила, самовар, уже пыхтящий, и связка сушек на столе.

— Устанете глазеть на вечность, заходите чай пить, — буркнул он, усаживаясь в кресло. — Путь неблизкий. Даже для меня. Вечность, она только на открытках красивая, а так, через час насмотритесь и заскучаете.

Он ошибся. Заскучать мы не успели.

Через полчаса полёта пространство впереди потемнело.

Не так, как темнеет космос. Космос и без того чёрный. Потемнела сама ткань мироздания, будто кто-то выкрутил из вечности лампочку. Ткань натянулась, зазвенела барабанной кожей…

И лопнула.

Над нашей лужайкой сомкнулась паутина. Гигантская, геометрически безупречная сеть из ослепительно-белых нитей, сплетённых из гравитации и тёмной материи. Каждая нить была толщиной с орбиту планеты. Ловушка захлопывалась вокруг нас со всех сторон, отрезая курс, тыл и сами понятия «вперёд» и «назад».

Батя отставил чашку.

На секунду он замер, и глаза его вспыхнули чистой лавой, ровной и страшной.

— А вот и сюрприз, — сказал он почти буднично. — Говорил же: старая сучка просто так не отступится. Дети, сидите в беседке. Отец на работу.

В следующее мгновение на месте отца взревел огненный вихрь.

Ревущий, ослепительный, высотой до края пузыря. Волна жара хлестнула по лужайке, беседка занялась по углам, и я едва успел распахнуть Чёрный Желудок и втянуть пламя в себя раньше, чем самовар превратился в лужицу. Огонь Бати на вкус был как расплавленное солнце с перцем Каролинский Жнец. Сытно. Больше одного глотка не осилю.

Вихрь со свистом ушёл вертикально вверх, пробил белую паутину насквозь, как кулак мокрую газету, и исчез за гранью видимости.

А потом мультивселенная вскипела.

Описать это сложно. Где-то там, за пределами зрения, сошлись космические силы, и от их ударов гасли звёзды. Целыми созвездиями, как лампочки в подъезде. Потом загорались новые. Пространство крошилось в труху, измерения сминались, как фольга от шоколадки, ударные волны прокатывались по вечности, и наша лужайка подпрыгивала на них, как лодка в шторм.

— Папа дерётся, — констатировала Мелкая с гордостью. — Слышишь? Это его коронный.

Что-то беззвучно взорвалось на полнеба.

— А это чужой коронный, — уже тише добавила она.

На пузырь начал сыпаться мусор. Обломки чужих реальностей: куски горных хребтов, застывшие волны чьих-то океанов, один раз пролетела целая колокольня, отчаянно звоня всеми колоколами. Что просачивалось сквозь пузырь, мы с Мелкой жрали на лету, не сговариваясь. Не пропадать же добру, да и калории лишними не будут.

Но одну вещь я понимал предельно ясно.

Если пузырь лопнет, я выживу. Мелкая выживет. А вот две беременные женщины в открытом межмировом шторме не протянут и секунды. И Пушок в клетке тоже.

Решение созрело мгновенно.

— Анжелика. Диана, — я повернулся к жёнам. — Без паники и без споров. Я вас съем.

— Что⁈ — хором.

— В Желудок. В консервацию. Там тепло, тихо, время течёт как мёд, и туда не пробьётся даже то, что сейчас гасит звёзды. Это самое защищённое место во всех мирах после объятий моего отца, а отец занят.

Анжелика открыла рот для царственного возражения. Посмотрела на небо, где очередная ударная волна завязала узлом пролетающую туманность. Закрыла рот.

— Если внутри будет пахнуть чужими заклинаниями, которые ты жрал, — сказала она, скрестив руки под грудью, — я устрою тебе изжогу изнутри.

— Принято.

— Меня тоже не забудьте, — тихо, но твёрдо добавила Водяная, беря Анжелику за руку. — Вместе теплее.

Я выдохнул, раскрыл Желудок и мягко, как задувают свечи, обратил обеих в сияющие сгустки тёплого тумана. Втянул. Внутри, в самой глубокой и тихой камере, два огонька устроились рядышком и мирно засветились.

Три сердцебиения. Пять, если считать наследников.

Порядок.

— Мелкая, — я повернулся к сестре. — Твоя очередь. Полезай.

Реакция последовала незамедлительно. Шерсть на белых ушках вздыбилась, хвост распушился, а из пальцев со свистом выстрелили колючие лианы, вспоров газон.

— Не указывай Альфе, братозавр! — зарычала она, и клыки её плотоядно щёлкнули. — Я тебе не консерва! Я сильная! Я сама кому хочешь пасть порву! Между прочим, нет в мироздании зверя опаснее беременяхи, это научный факт!

И она демонстративно обратила клетку с Пушком в туман и проглотила. Тот даже пискнуть не успел.

— Чей факт?

— Мой! Я его только что открыла!

Спорить с ней в таком состоянии бесполезно. Проще пережить. К тому же, положа лапу на сердце, она действительно могла порвать пасть большинству обитателей мультивселенной. Наследственность.

Договорить мы не успели.

На краю нашего летящего газона со злобным треском распахнулся Разлом.

Локальный, рваный, шипящий по краям. Из него повалил дым, подсвеченный изнутри незнакомым сиянием. Кто-то шёл к нам сквозь этот дым. Неторопливо, уверенно, как к себе домой.

Мы с Мелкой среагировали одновременно, как в старые времена. Я выпустил Призрачные Когти и развернул за спиной щиты Геометрии Хаоса. Сестра оплела себя лианами, и за секунду вокруг неё сомкнулась боевая броня из древесины Бездны, а на лицо легла глянцевая маска ксеноморфа. Бесполезная маска, но страшная.