Лоцман говорил что-то еще. Хорнблауэр наклонился, чтобы лучше слышать. Оказалось, тот советует поставить на руслене матроса с лотом, но об этом не могло быть и речи. Лот способны бросать только Браун или сам Хорнблауэр, а они оба нужны на случай, если придется поворачивать оверштаг — кроме того, обязательно бы вышла неразбериха с метрами и саженями.

— Нет, — сказал Хорнблауэр, — вам придется обойтись без этого. И мое обещание остается в силе.

Он постучал кофель-нагелем по ладони и расхохотался. Смех удивил его самого, такой получился кровожадный. Слыша этот смех, всякий бы подумал, что, если они сядут на мель, он обязательно размозжит лоцману голову. Хорнблауэр спрашивал себя, притворство ли это, и с изумлением обнаружил, что не знает ответа на свой вопрос. Он не мог вообразить себя убивающим беззащитного человека, однако, кто знает? Неукротимая, безжалостная решимость, которая его обуяла, как всегда, казалась чувством совершенно новым. Всякий раз, начав действовать, он не останавливался ни перед чем, и, тем не менее, упорно считал себя фаталистом, человеком, который плывет по течению. Всегда удивительно было обнаруживать в себе качества, которыми он восхищался в других. Впрочем, главное сейчас, что лоцман уверен: если «Волшебница» сядет на мель, его убьют самым пренеприятным образом.

Через полмили пришлось сместиться левее — занятно, что широкое устье повторяло в увеличенном масштабе особенности верховьев: фарватер вился от берега к берегу между песчаными отмелями. По слову лоцмана Хорнблауэр приготовил горе-команду к возможному повороту оверштаг, но предосторожность оказалась излишней. В бейдевинд тендер скользил поперек отлива, Хорнблауэр и Браун управлялись со шкотами, Буш — с румпелем: он в очередной раз показал себя первоклассным моряком. Хорнблауэр прикинул направление ветра, взглянул на призрачные паруса и вновь развернул «Волшебницу» в бакштаг.

— Мсье, — взмолился лоцман, — мсье, веревки очень тугие.

Хорнблауэр вновь страшно расхохотался.

— Зато не заснете, — сказал он.

Ответить так подсказало природное чутье. Лучше не делать послаблений человеку, в чьей власти их погубить. Чем безусловнее лоцман убежден в жестокости англичанина, тем меньше вероятность, что он его одурачит. Пусть лучше помучается от тугих веревок, чем три человека попадут в плен и будут расстреляны. Тут Хорнблауэр вспомнил, что еще четверо — сержант, штурманский помощник и два матроса — лежат в каюте связанные, с кляпами во рту. Ничего не поделаешь. Из англичан ни один не может отвлекаться на пленников. Пусть лежат, пока их освобождение не станет делом невозможным.

Он почувствовал мгновенную жалость к связанным людям внизу, и тут же отбросил ее. Флотские анналы переполнены историями о трофейных кораблях, где пленные возобладали над немногочисленной командой. С ним такого не случится. При этой мысли лицо его помимо воли приобрело жесткое выражение, губы сжались. Он отметил это про себя, как отметил и другое обстоятельство: нежелание возвращаться к прежним проблемам и платить за все не ослабляло, но усиливало решимость довести начатое до конца. Он не хотел проигрывать. Мысль, что провал послужит желанным избавлением от ответственности, только укрепляла его в твердом намерении избежать провала.

— Я ослаблю веревки, — сказал он лоцману, — когда мы минуем Нуармутье. Не раньше.

XIV

Нуармутье миновали на исходе ночи, с последними порывами бриза. Серый рассвет принес штиль. Легкая туманная дымка клочьями плыла над морем, чтобы растаять с первыми лучами солнца. Хорнблауэр глядел вокруг, видя постепенно проступающие подробности. Каторжники спали вповалку, сбившись для тепла в плотную кучу, Браун сидел рядом на корточках, подперев рукой подбородок. Буш стоял у румпеля, и по нему нельзя было сказать, устал ли он после бессонной ночи; румпель он прижимал к боку, а деревянную ногу для устойчивости продел в рымболт. Лоцман обвис на привязанных к поручню веревках: лицо его, круглое и розовое вчера, осунулось от усталости и боли.

Слегка содрогнувшись от отвращения, Хорнблауэр разрезал веревки.

— Я держу обещания, — сказал он, но лоцман только повалился на палубу. Лицо его исказила боль, и через минуту он взвыл: начало восстанавливаться кровообращение.

Грот захлопал и грота-гик со стуком пошел назад.

— Не могу держать курс, сэр, — сказал Буш.

— Очень хорошо, — отозвался Хорнблауэр.

Этого следовало ждать. Легкий ночной ветер, который вынес их из устья, на заре должен был улечься. Однако додержись он лишних полчаса, они сделали бы еще пару миль и были бы сейчас в относительной безопасности. Налево лежал Нуармутье, материк остался за кормой, сквозь рваную дымку проступали исполинские очертания семафорной станции на берегу — когда-то Хорнблауэр по приказу Пелью сжег очень похожую. С тех времен гарнизоны на островах усилили, подкрепили большими пушками, и все из-за непрекращающихся английских набегов.

Хорнблауэр на глаз прикинул расстояние до Нуармутье — пока они были вне досягаемости для больших пушек, но отлив несет их к островам. Мало того, насколько он помнил характер здешних отливных течений, их может вынести в залив Бернеф.

— Браун! — резко позвал Хорнблауэр. — Разбуди их и пускай гребут.

Рядом с каждой пушкой было по уключине, всего шесть с каждого борта. Браун погнал заспанную команду по местам и показал, как укрепить большие весла, связанные за вальки тросом.

— Раз, два, взяли! — скомандовал он. Они налегли на весла, лопасти бесполезно вспенили гладкую воду.

— Раз, два, взяли! Раз, два, взяли!

Браун так и кипел энергией, он размахивал руками, перебегал от гребца к гребцу, всем телом показывая, как нужно двигаться. Постепенно тендер набирал скорость.

— Раз, два, взяли!

Браун командовал по-английски, но это было неважно, так выразительно двигалось его мощное тело.

— Навались!

Каторжники уперлись ногами в палубу. Энтузиазм Брауна передался им — кто-то, откидываясь назад с веслом, хрипло выкрикнул «ура!». Тендер заметно продвигался вперед. Буш повернул румпель, убедился, что «Волшебница» слушается руля, и вновь выровнял ее на курсе. Под перестук блоков она вздымалась и падала на волнах.

Хорнблауэр перевел взгляд с гребцов на маслянистое море. Если б им повезло, они бы встретили недалеко от берега корабль блокадной эскадры — дразня Бонапарта, те нередко подходили к самым островам. Однако сегодня не видно было ни паруса. Хорнблауэр разглядывал мрачные склоны острова, ища признаки жизни. Тут исполинская виселица семафора ожила, крылья поползли вверх и застыли, словно по стойке «смирно». Хорнблауэр догадался, что телеграфист сигналит о готовности принять сообщение от невидимой семафорной станции дальше на материке. Он почти наверняка знал, что это будет за сообщение. Крылья судорожно задвигались в синем небе, передавая короткую ответную фразу, остановились ненадолго, потом повернули к Хорнблауэру — до того он видел их почти в профиль. Он машинально взглянул на Нуармутье. Крошечный флаг пополз вниз по флагштоку и снова поднялся, подтверждая, что сигнал замечен и на острове готовы принять сообщение с берега. Крылья семафора закрутились, после каждой фразы флаг утвердительно шел вниз.

У основания флагштока возник белый дымок, быстро округлившийся в шар; ядро запрыгало над водой, оставив по себе четыре фонтанчика брызг, послышался грохот. До ближайшего фонтанчика было не меньше полумили, так что тендер пока оставался вне досягаемости.

— Пусть пошевеливаются, — крикнул Хорнблауэр Брауну.

Он догадывался, что последует дальше. На веслах тендер делает меньше мили в час, значит, весь день они будут в опасности, если только не задует ветер. Он напряженно вглядывался в морскую поверхность, в яркую голубизну утреннего неба, но не видел и намека на приближающийся бриз. С минуты на минуту вдогонку им устремятся лодки, полные вооруженными людьми — а лодки пойдут на веслах куда быстрее тендера. В каждой будет человек по пятьдесят и, вероятно, пушка. Три человека с сомнительной помощью десятка каторжников не смогут им противостоять.