– Нет, ни разу. – Вновь обратилась к знакам. – Я не знаю, изменится ли его отношение, когда я перестану быть его ученицей, но знаю, что скорее забуду собственное имя, чем минувшие семь лет. Гор позаботился о том, чтобы у меня была хорошая память, поэтому одному из нас лучше покинуть храм. С другой стороны, выйдя из храма, куда я пойду? Знаете, Ирэн, я прихожу сюда каждый день и каждый день смотрю на надпись над своим знаком: «Урожденная танин Яввуз». Когда впервые это прочла, я пришла к мастеру Ишли с просьбой вычеркнуть последнюю строчку. Кому какое дело, что я танин, спросила я. Но мастер настоял, чтобы строку оставили, и все тут. Если бы я была только Клинком Богини, у меня не возникло бы сомнений, что делать дальше, я бы сжала зубы и осталась служить храму, несмотря на Гора. Сказала бы себе, что только здесь место всякого, кто посвятил себя Кровавой Шиаде, что у меня, как у всех, нет ничего и никого, кроме храма. – Молодая женщина обернулась к Мастеру Ирэн. – Когда я была в Ясе в поисках Луатаровых бубенцов, наткнулась на множество слухов о «Яввузе» и «Яввузовом бастарде», несмотря на то что до сих пор помню, как те головорезы растерзали Руссу. Я задумалась: что, если мой брат жив? И отец, должно быть, тоже. Когда-то давно я согласилась войти сюда с Гором только для того, чтобы научиться убивать врагов своей семьи, а как получается? Моя семья, за которую я хотела отомстить, бодрствует; враги – тоже, а я сижу здесь и ловлю пиратов?

Ирэн ничего не ответила – поднялась со скамьи, подошла к Бану. Последняя замолчала на мгновение, прищурившись, и провела пальцами по надписи со своим именем.

– Но если я приеду домой, что я найду там? Буду ли я все еще танин? Нужна ли я еще отцу и дядьям? Стану ли я вновь наследницей отца, как была до той злополучной стычки? Или он уже обзавелся другой женой, которая родила ему с десяток детей?

Глядя на ее профиль, Ирэн Безликая невольно подмечала, насколько гордо посажена белокурая голова и как естественно жестко затянут позвоночник. Бансабира отняла пальцы от пергамента.

– Чем чаще я читаю свою надпись, тем больше думаю, что я не просто убийца восьмого ранга, а танин. Но чем больше я думаю, что являюсь танин, тем хуже понимаю, что делать дальше.

Ирэн положила руку на плечо Бану.

– Если не видишь выхода сама, предоставь это Праматери.

– Праматери? Мать Сумерек рождает нас в крови и забирает нас из крови, а мне еще рано умирать. Нет, мне нужен другой выход.

Ирэн Безликая усмехнулась:

– Праматерь способна на куда большее, девочка моя. Не переживай, решение отыщется.

– Спасибо, что поддержали. – Бану положила ладонь поверх руки Ирэн на плече и неожиданно развернулась к мастеру. – О, Ирэн, простите, а вы-то почему здесь?

Ирэн убрала руку и по примеру Бану воззрилась на деревянную доску.

– Потому же, почему и ты. Пришла в последний раз посмотреть на знак – своего мастера, – сказала женщина с печальной улыбкой.

Бану замерла, потом тоже обернулась к доске. Она знала, что после далекой травмы у мастера Салазара развилась неизлечимая болезнь костей, и с годами она прогрессировала. Уже почти месяц, как он не встает с постели.

– Но он ведь еще не умер? – спросила Бану.

– Нет, но разве могу я позволить ему мучиться от собственной немощи дольше? К тому же мастер Сал уже дважды просил меня.

– Это же бесчеловечно, Ирэн. Все знают, насколько он вам дорог. Мастер Салазар мог попросить и того же Гора, не думаю, что он бы отказал.

Ирэн усмехнулась настолько горько, что Бану побоялась, что женщина вот-вот заплачет.

– Мы все по жизни эгоисты, Бану, и остаемся ими, даже когда умираем, потому что свою смерть зачастую хотим принять из самых любимых рук.

Горло Бану пережало точно клешнями.

– Яд? – с трудом спросила она.

– Зачем? – ответила Ирэн. – Ты ведь сама назвала один из главных девизов храма: «Мы рождаемся в крови и умираем в крови».

– Но ведь он был вам как отец.

– Верно, Салазар был другом моего отца и заменил мне его, когда тот умер. И по закону природы, Бансабира, дети хоронят родителей.

Бансабира ничего не ответила. Женщины еще долго молча стояли перед деревянной доской и смотрели каждая на нужный знак, размышляя о том, чего так и не осмелились сказать вслух.

– Да направит наши умы и руки Кровавая Мать Сумерек! – Дуэт мужского и женского голосов разнесся по главной арене, эхом отражаясь от каменных стен. Вооруженные до зубов, при этом в легких мягких доспехах, сошлись Бансабира и Шухран…

Пять широколезвенных ножей из мирасийской стали лежали на полу вокруг противников. Шестой Бансабира плотно прижимала к шее соперника, под самой челюстью Шухрана, встав у него за спиной. Стоит развернуть немного кисть, заострив угол атаки, и рвануть, как из аорты захлещет алый фонтан…

Здравый смысл не подвел никого, кто знал Бану в предыдущие семь лет и делал ставки на ее финальный ранг.

Третий.

Пятнадцатилетняя женщина тяжело дышала, старательно присмиряя жажду крови в собственных глазах. Вокруг бушевали аплодисменты, крики поздравлений, восторг. «Надо же, какую радость доставляет людям зрелище избиения и убийства», – цинично подумала Бану и отвела от горла Шухрана задрожавшую руку…

На Бану почти не осталось царапин от всех решающих испытаний. Ничто не мешало ей отпраздновать триумф с Шавной днем и с Астароше – ночью. И когда на другой день она встретилась с наставником в зале наград, где под должной надписью значился символ третьего ранга, Гор, не сумев сдержать дрожи в руке, вытащил из уха Бану серьгу со своим именем.

Вздохнул. «Вот и все», – подумал с печалью, чувствуя, как падает сердце в груди.

На скамье у окна Бансабира приметила полотняный сверток. Гор проследил этот взгляд. Прочистил горло, поднес ткань с содержимым и развернул:

– Дубликат знака третьего ранга, печать с этим изображением и пять серег с именем «Бансабира». Получились немного больше обычных из-за длинного имени.

Бану молча кивнула и приняла символы, глядя на собственные руки. Потом вскинула глаза на наставника:

– Я скоро уйду, Гор.

Гор не отводил глаз от женских:

– Знаю. – «Ирэн», – мелькнуло в голове Бану. – Я тоже.

– Чего?

– Я тоже ухожу.

– Я расслышала.

– И ты уходишь со мной.

Будто по лицу ударил, подумала Бансабира.

– Нет.

– Ты уходишь со мной, – непререкаемо произнес Гор.

– Я больше не ношу твоей серьги, Тиглат.

– Тебе следует звать меня Гор.

– Тебе следует оставить меня в покое и больше не лезть в мою жизнь, – отрезала пятнадцатилетняя женщина. – Спасибо за все. – Бану вздернула подбородок и, прижимая к груди сверток с бронзовыми символами и серьгами, пошла к выходу. Гор поймал ее за предплечье:

– Куда ты идешь?

– Тебя не касается.

– К Астароше?

– Тебя не касается, Гор! – Бану гневно обернулась.

– Разве я не говорил, что убью его, если он не прекратит спать с тобой?

– Это я с ним сплю.

Гор отшатнулся. Бану воспользовалась тем, что его хватка ослабла, выдернула руку и ушла. Следующие три ночи Бансабира провела с Астароше. Наутро четвертого дня, стоило Бану по делам торгового квартала покинуть храм, к Астароше пожаловал Тиглат.

– Я много раз предупреждал тебя, – заговорил он с порога. Среди складок одежды мелькнуло лезвие. Астароше сориентировался мгновенно. Выпрямился в полный рост, и в руке уже был зажат меч.

– Ты ей никто, Тиглат. Ты ей теперь даже не наставник. Выбор Бансабиры решил все, смирись.

– Не смирюсь, Астароше. Пойдем.

К недовольству Гора, Астароше не отринул вызова – пожал плечами и пошел. Они покинули пределы храма и направились за конюшни – на пустырь, где бы их никто не увидел.

– Мы еще можем остановиться, Тиглат, – произнес Астароше с расстояния десяти шагов. – Просто хоть раз прояви к ней уважение.

Гор атаковал…

Спустя треть часа оба дышали тяжело и надсадно – хорошо погоняли друг друга. Уже тогда Астароше окончательно понял, что ему не выиграть у первого номера. Сражение завихрилось с новой силой, а через десять минут молниеносно случилось несколько вещей. Раздался женский крик: