Юлиан дождался, пока все выстроятся перед ним. Затем провел пальцами по усам и улыбнулся так, что молодежь сразу перестала между собой переговариваться.

— За работу, детишки, — Юлиан указал на уходящие вдаль стеллажи. — Пора немного очистить склады от старья.

Один из молодых Охотников посмотрел на бесконечные ряды.

— Мастер, а сколько грузим? — молодой Охотник прижал булку к груди.

— Армию, — Юлиан протянул ему первую дощечку. — Свою булку доешь по дороге.

Хранилище номер девять уже проснулось целиком.

Я вздохнул и убрал Аквилу от черного сердца проклятого древа, а Дорничев убрал ладонь от лица. Судя по тому, как он посмотрел на меня, хороших слов у Ликвидатора не осталось.

— Не надо, Сандр, — произнес он, указывая лопатой на Черносерд. — Это безумие. Оставлять его в живых нельзя.

— Ты сам слышал, — напомнил я и качнул пластинкой Михаэля. — Аня меня попросила.

— Я слышал твою жену, — Дорничев переступил через обрубленный корень. — Поэтому всё еще стою и разговариваю. При других обстоятельствах сердцевина уже лежала бы в центре звезды.

Я посмотрел на Черносерд. Тот притих и ждал, пока два человека решат, будет он жить или отправится на переработку.

— Представь, что Исида попросила бы сохранить ему жизнь, — предложил я Дорничеву. — Как бы ты поступил?

Ликвидатор открыл рот. но сразу закрыл его. Затем покосился на дерево, после чего на лопату в своей руке.

— Гадство, — признал он через несколько секунд. — Ты прав.

— Вот и славно, — обрадовался я, убирая Аквилу в ножны.

— Скажи мне, Сандр, — Дорничев упер лопату в землю и нахмурился. — Почему мы ради женщин так любим творить глупости?

Я рассмеялся.

— Потому что так правильно, — ответил я, хлопнув его по плечу. — Если затея радует наших женщин, значит, у нее есть право на жизнь.

— Это жрет целые планеты, — Дорничев кивнул на злое дерево.

— Аня просила сохранить ему жизнь, — уточнил я, подходя ближе. — Разрешение жрать планеты в разговоре не прозвучало.

Ключ Михаэля всё еще держал связь.

— Саш, ты там?.. — спросила Анна, услышав последнюю фразу.

— Всё хорошо, дорогая, — заверил я жену, присев возле Черносерда. — Твой будущий актив пока жив.

— Вот и замечательно, — отозвалась Анна, на заднем плане кто-то громко требовал ее подпись. — Тогда я позже с тобой свяжусь. Мне пора.

Связь оборвалась. Дорничев посмотрел на погасшую пластинку.

— Будущий актив, — повторил он, будто пробовал слова на вкус. — Понятно.

— Не придирайся, — попросил я, пряча ключ. — Она еще не видела, сколько здесь древесины. Уверен, что ей понравится.

Ликвидатор снова прикрыл лицо ладонью.

Я позвал Шнырьку. Мелкий вынырнул из Тени весь в древесной трухе. На его голове застрял обрывок листа. Шнырька снял его, понюхал и выбросил.

— Ш-ш-шта надо? — спросил он, поглядывая на Черносерд.

— Слетай быстро к Кренделю, — попросил я, показав руками нужный размер. — Нужен самый крепкий и самый крутой горшок для цветка. Срочно!

Шнырька поднял лапу и покрутил пальцем возле виска.

— Я вижу, что ты хочешь сказать, — заметил я, глядя на его жест, — но сейчас это лишнее.

— Ш-ш-шветок? — переспросил мелкий и указал на остатки дерева.

— Будущий цветок, — пояснил я. — Давай быстрее.

Шнырька еще раз покрутил пальцем возле виска и исчез.

— Мудрый правитель, — проводил его взглядом Дорничев.

— Завидуй молча, — посоветовал я и положил ладонь на кору сердцевины.

Защита Черносерда сжалась. Тонкие нити потянулись к моим пальцам, проверяя, насколько близко я подошел и успеет ли оно укусить перед смертью. Я же снял заслонки с Океана Душ. Выкладывать всю свою силу наружу не пришлось, достаточно было показать глубину и позволить Черносерду заглянуть внутрь. Пусть он понимает, с кем разговаривает и почему хитрить сейчас вредно.

Ответ пришел сразу. Страх ударил по связи и отступил к сердцевине, но следом поднялась обида. Ее накопилось столько, что хватило бы на небольшой Пантеон. Черносерд хорошо помнил Охотников. Общая память хранила воспоминания тел, которые братья сжигали в других мирах. Каждый раз он пытался расти, есть и размножаться, и каждый раз приходили люди с синим огнем. А сегодня его разбудили и накормили. Влили чужие знания и выставили навстречу Ликвидатору с Охотником, и подставили.

За всем этим сидела одна простая мысль.

— Я хочу жить, — передал Черносерд через мыслесвязь.

— Это я уже понял, — ответил я, продолжая держать Океан открытым.

— Я не просил будить меня, — новая мысль прошла по остаткам корней. — Меня положили в землю, потом приказали расти.

— Тоже понял, — сказал я и провел пальцами по коре. — Тебя просто использовали.

— Все пытаются уничтожить меня, — Черносерд качнул сердцевиной. — Почему?

Я задумался. С его стороны вопрос имел смысл. Для Черносерда сердца являлись обычной пищей. Людей он воспринимал примерно так же, как я котлеты на тарелке. Котлеты редко возмущаются, собирают армию и зовут Охотников, вот дерево и не понимало, почему вокруг его обеда столько суеты.

— Те миры, где ты укореняешься, превращаются в фермы, — объяснил я, постучав по коре. — Люди висят в твоих корнях веками. Ты ешь их понемногу, чтобы пища дольше не кончалась, а потом заражаешь землю и добираешься до остальных.

— Так я всегда живу, — ответил Черносерд, в его мысли не было ни стыда, ни злости.

— Именно поэтому тебя уничтожают, — сказал я, усаживаясь на обломок корня. — Твоя жизнь оплачена страданием остальных. Такая торговля редко устраивает вторую сторону.

— Иначе я умру, — сердцевина сжалась.

— Ты можешь научиться, — возразил я, показывая ему потоки энергии внутри Океана. — Возможностей у твоей структуры хватает. До сих пор ты выбирал знакомую пищу.

Черносерд замолчал. Оно действительно могло измениться. Общая основа перестраивала тела под новые миры, поглощала память и училась работать с чужими законами. Проблема скрывалась в воспитании. Когда тебя тысячи лет кормят сердцами, мысль о другом рационе сама в голову не приходит.

Шнырька вернулся с таким грохотом, будто вытащил через Тень печную трубу. На землю упал металлический котел размером с ванну. Сбоку нее торчали обломанные крепления, спереди зияла единственная смотровая щель. По поверхности шли артефакторные контуры, рассчитанные на удар осадного молота.

Я обошел его находку.

— Мелкий, а ведь это шлем, — сообщил я, заглянув внутрь. — Для кого-то охренеть какого здоровенного.

— Горш-ш-шок, — возразил Шнырька и постучал по металлу.

— Судя по размеру, его делали на голову циклопа, — предположил я, рассматривая одинокую щель.

— Крепкий, — Шнырька ударил по шлему кулаком. — Крутой.

— Тут спорить с тобой тяжело, — согласился я и повернулся к нему. — Откуда у Кренделя такое добро?

— Ш-ш-шписанный прототип, — объяснил мелкий, усевшись на край шлема. — Он сказал, забирайте.

— Прямо так и сказал?

Шнырька отвел в сторону все четыре глаза.

— Почти, — уточнил он и почесал ухо.

Ладно, сам узнаю позже.

Я подтащил шлем к сердцевине и поставил щелью к дереву.

— Смотри внимательно, — обратился я к Черносерду и похлопал по металлическому борту. — Моя жена решила подарить тебе жизнь, возможно, будешь отращивать для нее ветки.

Зачем Анне живые ветки хтони, я примерно представлял. Срезанная древесина отрастет, следующий покупатель снова заплатит. В голове у моей жены уже наверняка существовала таблица с объемами производства и сроками окупаемости.

Бедный Черносерд еще не знал, к кому попал.

— У тебя есть выбор, — продолжил я, указывая на шлем. — Снимаешь защиту, собираешь основу и переселяешься сюда. Я запечатаю внешние связи, и после этого ты станешь домашним растением. Будешь расти, учиться и никого не есть без разрешения.

Сердцевина дернулась.

— Если откажешься, я закончу начатое, — добавил я и положил ладонь на рукоять Аквилы. — Долго думать не советую. У нас сегодня вторжение, а я тут цветоводством занимаюсь.