Российская Империя

Под крепостью рода Вяземских

Когда-то Черносерд был богом.

А ещё раньше, до бога, он был человеком, который умел разговаривать с корнями, и корни ему отвечали. Потом к нему пришли другие люди, встали на колени и начали просить, и он давал, а они приносили ему сердца, тёплые, ещё бьющиеся, и в каждом сердце сидела Тьма, которую они успевали туда впустить, и это было вкусно… Так продолжалось очень долго, а потом случилось что-то, чего он не помнил. Помнил только конец: дерево съело и бога, и людей, до последнего, и стало одним.

Впрочем, и это он помнил плохо. Это помнила кора. Память старой коры была глухая и тяжёлая, как камень, и доставать оттуда что-то целиком не получалось, получалось только доставать куски.

Гораздо лучше он помнил другое: как его сюда положили.

Именно положили, как кладут вещь. Кто-то или что-то очень сильное затолкало его в узкую каменную дыру глубоко под землёй, придавило сверху и заставило замолчать. Убить его было бы проще, но его не убили. Ему просто не дали расти: корни упёрлись в камень, побеги остались под корой, земля не кормила, и был только сон, вязкий и принудительный, и на дне этого сна маленький горячий островок злости, которая за всё это время так и не остыла.

Кто это сделал и зачем, он не помнил. Но одна мысль в старой коре всё-таки застряла, и от неё было неуютно: его… приберегли. Как берегут припасы или оружие. Кому и на какой случай, он не понимал до конца, а додумать не успевал: сон каждый раз накрывал раньше.

Сегодня сон кончился, потому что ему приказали проснуться.

Приказ пришёл сверху, короткий и очень уверенный, тем самым голосом, которым разговаривают с вещами. И Черносерд проснулся, ведь ослушаться он не мог. Зато мог быть недовольным. Он был недоволен уже тогда, в первую секунду, ещё в темноте, ещё не понимая где он и сколько лет прошло: ведь его разбудили как инструмент, а инструментом он себя не считал.

А потом ему дали еду, и недовольство слегка отступило.

Кто-то очень добрый подсунул ему прямо в корни сразу несколько сердец, и сердца эти были нечеловеческие. Тьма в них была старая, густая и выдержанная веками, такую он ел ещё богом. Он потянулся, взял, и по корням пошло тепло, какого не было очень давно. Он взял ещё. За сердцами пошли те, кто эти сердца принёс, только рангом ниже: слуги, звери, что-то мелкое и злое, что копошилось у корней и не успело отползти. Он ел всё. Никто наверху не считал, сколько именно, а сам он считать не умел, он умел только расти, поэтому ел, пока давали, и с каждым куском становился крупнее, злее и понятливее.

Понятливее, потому что вместе с едой в него лили ещё и память. Чужую, человеческую, того, кто когда-то возился с ним и с этой пещерой… С памятью приходили слова. Много слов, которых он раньше не знал, а сейчас брал и складывал куда-то под кору: «мир», «печать», «фермы», «крепость», «Охотник»…

Слово «Охотник» ему не понравилось сразу, но думать про слова было некогда, потому что дальше он почувствовал наверху еду. Тёплую, живую, много, прямо над собой, прямо за каменным потолком. Она стояла кучно и пахла страхом, а страх это лучшая приправа к живому, любой из его учеников это знал. Черносерд потянулся вверх со всей радостью только что проснувшегося и очень голодного существа, пустил корни в старую кладку, нащупал пустоты, коридоры, тёплые пятна…

И в этот момент через камень прошла Тень.

Она прошла как нож через масло, вообще без усилия, забрала всё, что было тёплым, и ушла. Без борьбы и без звука. Только что наверху была полная крепость еды, а через мгновение остались одни стены, и корни Черносерда, добравшись до подвалов, наткнулись на пустой холодный камень.

Вот тогда он и разозлился по-настоящему.

Это было очень человеческое чувство, старое, ещё с тех времён, когда он был человеком: у него из-под носа украли то, что уже считалось его. Просто украли, и обидно было именно от от этого. Черносерд заскрипел всей древесиной, обломал в темноте несколько собственных мелких корней и решил, что ждать разрешения сверху и следующей порции с чужой руки он больше не будет. Наверху были ещё враги. Он их чуял через камень: железные тела в воздухе, много, с огнём внутри, и все они шли сюда, к нему, к горе, под которой он лежал.

И тогда он взял всё, что успел съесть, всю чёрную старую силу, которую в него влили за это короткое утро, и потратил разом, на рост.

Гора треснула…

Он шёл вверх сквозь камень, ломая фундамент, подвалы, стены, ломая старую крепость, которую кто-то поставил на нём как крышку, и с каждым рывком выигрывал у камня ещё десяток метров. Корни разошлись в стороны, толстые, тяжёлые, и там, где они касались земли, земля начинала жить по его правилам: чернела, набухала, выпускала зубастые побеги. Он вырвался наверх, встряхнулся, поднял крону выше обломков и увидел небо.

Небо ему тоже не понравилось. По небу к нему шли те самые железные тела, а на собственных ветвях сидели восемь чужих. Он знал, что это они его разбудили и кормили, знал, что они сейчас лили в него память и что-то ещё, горячее и злое, называя это «эмоциями». Он терпел, потому что кормили. Терпел и запоминал.

А потом сверху упал синий.

Черносерд узнал его раньше, чем увидел, потому что узнавать ему было чем. Мало кто в этой Вселенной знал такую простую вещь: Черносерд один. Один на всё Мироздание, сколько бы деревьев ни росло в разных мирах под этим именем. Тел могло быть много, каждое сидело в своей земле, ело своё и росло само по себе, но память у них была общая, как одна кровь у одного тела, сколько бы рук у него ни было. И вот эта общая память помнила Охотников очень хорошо. Она помнила, сколько тел ему подрезали под корень, помнила каждое, помнила синий огонь и помнила, что после этого огня земля становится чистой, то есть мёртвой для него навсегда.

А ещё раньше него синего узнали восемь на кроне.

Их страх пришёл в него по тем же каналам, по которым они лили эмоции, только теперь они лили не по своей воле. Страх был густой, старый, божественный, и Черносерд глотал его вместе со всем остальным. Так что первым сильным чувством в новорождённом разуме стал чужой ужас перед одним человеком.

Но у страха вкус силы. Тот, кого боятся все восемь на кроне, должен быть вкуснее всех восьмерых разом.

Синий упал на его корень, и корень отозвался болью, глубокой и неприятной, ничего общего с той, которую Черносерд терпел всё утро, ломая камень. Он раскрыл под ногами синего пасти, но синий уже вогнал в кору клинок, и по древесине пошёл огонь, от которого зараза не горела, а переставала быть. Кусок поля вокруг синего вывалился из-под Черносерда, будто у него отняли часть его самого, и на этом месте осталась голая мёртвая земля, в которую он больше не мог войти.

Черносерд закричал.

Крик прошёл через камень, воздух и железо, ударил по всем, кто был рядом, и наверху, на железных телах, что-то попадало. Легче не стало. Синий даже не поднял головы. Он стоял на корне, держал клинок и говорил что-то лениво, без всякого страха, а поле вокруг него продолжало проваливаться, метр за метром, и каждый метр был метром живой земли, которая уже была его, Черносерда, и прямо сейчас… переставала быть.

И вот тут, между болью и страхом, в новом разуме родилась первая по-настоящему собственная мысль.

Он потянулся к синему тем, чем ел, и попробовал.

Внутри синего было… много. Чего именно «много», Черносерд пока не мог понять, но конкретно это его радовало. Настолько много, что Черносерд не сразу поверил. А потом он понял. В одном теле, за одной кожей, лежало столько душ, сколько не давала целая ферма за века, и все они были живые, горячие и чужие. Океан, слово нашлось само, откуда-то из чужой памяти, и подошло точно.

Дерево на такой ферме не убить. Такое дерево вообще ничем не убить! Он снова станет великим!

Черносерд перестал давить на синего полем и перестал слушать восьмерых на кроне. Всё, что у него было, он развернул к одной точке, к одному корню, где стоял человек с Океаном внутри, и начал расти туда, чтобы врасти: обхватить, оплести, войти под кожу и укорениться там, как укореняются в земле, а потом брать, понемногу, чтобы не кончилось, веками, как учили…