Первый ещё раз посмотрел на обоих узников. Дэн, отсмеявшись, поднялся и встал рядом.

— Ты хоть понимаешь, кто это? — Первый кивнул на трон. — Слуга Демиургов! Демиурги Вселенные строили, а такие, как он, их силой эти Вселенные до ума доводили. Вселенные, Дэн! Это же такая… ПИ… гхм. Очень сильная личность, в общем.

Дэн закивал с таким серьёзным лицом, что лучше бы ржал дальше.

Гость напротив тоже был силён, спору нет. Только синий работал силой самих Демиургов, а этот насобирал себя по кусочкам из чужих сломанных Душ, и вся его сила была с чужого плеча. Если уж сравнивать, Первый поставил бы на синего не раздумывая.

Вот только у этого собирателя похоже была одна неприятная привычка. Он учился, причём учился жадно. Всё, что видел, тащил к себе, а прямо перед ним теперь сидело существо, у которого было чему поучиться. И находиться рядом им предстояло долго.

— Слушай, а может, Сандр нарочно? — предположил Дэн. — Посадил к синему, чтобы тот его сам и воспитал. Соседи всё-таки. Глядишь, вправит ему мозги.

— Синий однажды уже вправил мозги, — сказал Первый. — Пустотному дракону и, на минуточку, нынешнему Избранному Многомерной. Сидя в цепях. Они после этого полезли его спасать.

— Что это про тупого Медоеда Сандра что ли?

— Именно, — покачал головой Первый Охотник. — Тупой не тупой, но по крайней мере это он Избранный, а не ты.

— Вот уж нахрен надо, — презрительно фыркнул Дэн и Первый ему в принципе поверил.

Первый же сейчас думал о том, что помешает синему взяться за соседа? Сильного и жадного до чужого, ломающего Души без всякой жалости и стоящего прямо перед ним. Чем не руки для узника, которому самому шевельнуться не дают?

А по самой распространённой версии Старейшин, в прошлый раз Темница просто выдохлась. На каждого своего узника она тратит силу и ничем её не восполняет. Когда же запас кончается, растворяется без следа. Первый в таких спорах обычно отмалчивался. Пока узник был один, об этой версии вспоминали нечасто. Теперь узников стало двое.

Сандр сейчас, наверное, улыбается. Отправил гада в самую надёжную тюрьму, какую только знал, а братья пусть принимают.

Дэн вдруг вцепился ему в рукав и молча показал на трон.

Странник уменьшался прямо у них на глазах, впервые за всё время, что Орден за ним присматривал. Плечи становились уже, трон вокруг него делался всё просторнее, звенья цепей без единого звука стягивались следом, а пыль на лысой голове лежала так же ровно, как и раньше. Нижняя пара рук так и осталась сложенной на животе.

Остановился он, только когда стал точно того же размера, что и застывший напротив гость, будто примерялся к соседу. Гость всё так же смотрел на него с живейшим интересом.

Первый тут же проверил Темницу. Контуры держали как прежде. Сетка на госте светилась ровно, цепи на Страннике сидели плотно, ни одно звено не провисло, и сама Темница отозвалась на проверку всё тем же вежливым безразличием. Она держала обоих, и какого размера её узники, ей, похоже, было совершенно всё равно.

Дэн больше не смеялся.

Первый смотрел на них обоих и снова думал о Сандре. Понимает ли брат вообще, кого и с кем он запер?

Домой я вернулся, когда солнце уже цеплялось за верхушки яблоневого сада. Во дворе пахло яблоками и мокрой землёй, Карамелька спала на своём прежнем месте, раскинув лапы на половину дорожки, а возле дерева стоял Затупок с лейкой и поливал. Снова! Стоял он ко мне спиной, что характерно.

На левом ухе у него так и осталась проплешина. Шерсть вокруг неё свернулась мелкими колечками, будто медоеда начали завивать на бигуди и бросили на половине. Пепел он, судя по всему, вытряхнул, а вот запах палёного остался и спорил с яблоками почти на равных.

Я подошёл и встал так, чтобы меня было хорошо видно. Затупок переступил задними лапами, обошёл ствол и продолжил поливать уже с другой стороны.

— Я тоже рад тебя видеть, — сказал я.

Лейка наклонилась сильнее, и под корнями громко зачавкало.

Обычно с ним всё решалось просто. Если медоед обиделся немножко, хватало корзины яблок, если всерьёз, то двух, а когда кто-нибудь при нём неосторожно называл его пушистиком, сверху шёл арбуз. Вот только сегодня мохнатая спина выглядела так, будто её хозяин уже прикинул, сколько с меня можно стрясти за взорванную планету, и насчитал с хорошим запасом. Торговаться с медоедом на его условиях я не собирался. Тем более что своей особой вины в случившемся я как-то не видел. Я ему ясно сказал отдать подарок и сразу уходить, а он, видите ли, задержался посмотреть, как получатель станет играть.

Ладно. Похоже, с Затупком будем по-другому.

Я присел на корточки возле яблони, сорвал травинку и покрутил её в пальцах.

— Знаешь, о чём я сегодня думал, пока камни ворочал? — спросил я у мохнатой спины. — Аня ведь рано или поздно домой вернётся. Выйдет утром в сад, посмотрит на свои розы и очень вежливо спросит, кто поставил на них беседку.

Лейка остановилась на полпути.

— Так вот, — продолжил я, разглядывая травинку. — Я ей не скажу, из-за кого беседку туда перенесли.

Затупок медленно повернулся. Посмотрел на меня, потом на беседку, которая так и стояла посреди раздавленного розария с видом полной невиновности, потом снова на меня. Глаза у него сузились.

«Это твоя жена, » — заявил он, на всякий случай прижав лейку к животу. — «Вот ты ей и объясняй.»

— Объясню, конечно, — кивнул я. — Я же не дурак брать на себя твою вину. Расскажу всё как было, честно и подробно. Кто место выбирал, кто три силовые линии под беседкой нашёл, кто ямку копал и чьи каменные кореши унесли эту беседку прямиком на корейские розы. Аня у нас женщина справедливая, сама разберётся, кого из нас прощать.

Медоед покосился в сторону розария. Шерсть на загривке у него медленно поднялась, а потом так же медленно легла обратно. Наверное, представил, как именно Аня будет разбираться. Я вот представлял это уже не первый день, и удовольствия мне такая картинка не доставляла никакого.

— Но если у нас мир, — добавил я и выбросил травинку, — тогда я что-нибудь придумаю.

Затупок думал долго, всем своим видом показывая, что такие решения с бухты-барахты не принимаются. Поставил лейку, уселся на хвост, почесал здоровое ухо и осторожно покосился на обгоревшее. Потом прищурился и посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрит торговец на рынке, когда покупатель уже взял товар в руки и отпускать не хочет.

«Мир, » — согласился он. — «И корзину яблок.»

— Нет.

«Две корзины, » — тут же поправился медоед, будто я просто не расслышал. — «И арбуз! Там планета взорвалась, Сандр! Целая планета! У меня ухо!»

— Нехрен, — сказал я. — Мира достаточно.

«Два арбуза, » — не сдавался Затупок. — «Маленьких.»

— Мира тебе вполне достаточно, — повторил я. — Или пошли к Ане вместе и всё ей расскажем.

Медоед открыл пасть, закрыл её, ещё раз оглянулся на беседку и тяжело вздохнул. Так вздыхает существо, у которого только что отняли два маленьких арбуза, причём ещё до того, как их кто-нибудь вырастил.

«Ладно, » — буркнул он. — «Мир. Но ухо я тебе припомню»

— Договорились.

Он поднялся, подобрал лейку и вернулся к корням, только теперь стоял ко мне боком. Для Затупка это почти объятия. Ну и хорошо. Без него у меня сейчас, между прочим, никакой разведки по Многомерной нет, а ссориться с единственным зверем, который попадает куда угодно, стоит ему только захотеть, совсем не с руки. Да и скучно без него, если уж на то пошло. Хотя вот это я ему, конечно, никогда в жизни не скажу.

Я уже собрался идти в дом, когда воздух над яблоней дрогнул.

Сначала я решил, что это жар от Карамельки, она во сне иногда так нагревает всё вокруг, что над ней начинает плыть марево. Только марево обычно растекается, а это, наоборот, собралось в одну точку. Повисло над самыми листьями, сгустилось, и внутри у него проскочило несколько золотых искр, как пузырьки в стакане с шипучкой. Формы у этой штуки не было вообще никакой, ни лица, ни рук, ни даже краёв. Просто кусок воздуха, который зачем-то решил стать плотнее остального.