— Сколько таких в роте?

— Три. Моя и два взводных.

— И как?

Арман помолчал.

— Товарищ армейский комиссар. Я вам скажу то, чего в отчёт не пишут. Эту штуку видно за километр. Не мне видно — им. Наводчик у противотанкового орудия смотрит на дорогу, а на дороге десять машин, и на одной из них вот такой обруч. По какой он будет стрелять?

— По вашей.

— По моей. Радийных танков в роте три, и все три противник знает в лицо.

— И что вы предлагаете?

— Ничего я не предлагаю. Без радио ещё хуже. Просто имейте в виду, что вы мне даёте связь и одновременно рисуете мишень.

Я смотрел на этот дурацкий поручень. Вот она, вещь, из-за которой в сорок первом сгорят целые батальоны! Копейка ей цена, кусок трубы, согнутый в кольцо!

— Штыревую антенну, — сказал я вслух. — И радиостанцию не на три машины из пятнадцати, а на все пятнадцать. Тогда обруча не будет ни у кого и стрелять будет некуда.

— На все — это дорого.

— Один сгоревший батальон дороже. Нет раций — сделайте хотя бы поручни у всех одинаковые, чтобы командирские танки не выделялись!

Закончив осмотр, я приказал:

— Значит, соберём свою. Схему движения каждой машины. Показания всех экипажей, отдельно. Фотографии повреждений. Расход боеприпасов. Время потери связи. По каждому оставленному танку — где, почему, кто принимал решение. И отдельным списком то, что мы сегодня насчитали.

— А если этот пакет попадёт не тем людям?

— Он попадёт вместе с моим заключением. — Я убрал карту с ящика. — И, Поль Матисович. Опрашивать экипажи надо было двадцать девятого вечером, пока каждый помнил своё. Прозевали!

— Да, это так. Они с тех пор неделю обсуждают бой между собой.

— Значит, разводите по одному, чтобы никто не выгораживал соседа. Где показания разойдутся — не сглаживайте, выписывайте расхождения отдельно и несите мне. Там, где двое помнят по-разному, обычно и лежит то, чего нам не сказали.

Расстались мы на положительной ноте. Поль Матисович немного успокоился и обещал мне собрать все сведения. Я же со своей стороны надеялся представить их в Москву в совершенно ином свете, обосновав свое послезнание уроками боев под Мадридом.

Работа эта заняла добрых два дня. А на третьи сутки пришел ответ из Москвы на мою шифровку.

Текст был короткий и многообещающий.

«Разработку зарубежного центра продолжить. Германские связи установить. Враждебную деятельность пресечь. О результатах докладывать».

Я прочитал два раза.

Отлично. Он поверил, не отмахнулся от германской линии, не написал «занимайтесь своим делом», и не потребовал прислать доказательства с курьером. Мне и моему разведотделу Коминтерна разрешили работать в этом направлении.

Показал телеграмму Берзину — главному по тайным операциям и контрразведке на территории Пиренейского полуострова.

— Что вы об этом думаете?

— Думаю, что вас похвалили. И что я на вашем месте похвале не радовался бы.

— Отчего же?

Он вынул из-под плаща тонкую папку и положил рядом с бланком.

— Видите ли, в чем дело… Сейчас ситуация с Троцким и троцкистами будет разворачиваться в масштабный маховик, и непонятно, кого он и как заденет. Примаков и Путна арестованы, вы это знаете. Но список фамилий предполагаемых предателей, который сейчас складывается в Москве, идёт не от них. Они, по моим сведениям, вообще пока никого не называют.

— Откуда тогда?

— Из трёх мест сразу. Первое: проверяют старые служебные и личные связи арестованных — кто с кем служил, кто у кого бывал, кто кого рекомендовал. Второе: у всех наших учреждений за границей затребованы сведения о зарубежных контактах. Третье… — Он придержал папку ладонью. — Третье — иностранные материалы. Свежие. Полученные не по моей линии, а по соседней, и мне их не показывают. Мне сообщают только, что в них встречаются фамилии командиров Красной армии.

Свежие иностранные материалы! Как по заказу, минута в минуту. Не из абвера ли они…

— Не показывают вам?

— Военной разведке, Леонид Ильич. Я Разведупр одиннадцать лет собирал, там половина людей — мои. А бумаги, в которых стоят фамилии командиров Красной армии, идут мимо нас. Меня лишь ставят в известность, в порядке обмена информацией. Да и то не всегда.

— А кто сводит это вместе? Кто «раскручивает маховик»?

— Аппарат товарища Агранова. Он это и сводит, и, судя по темпу, очень старается. — Берзин чуть повёл плечом. — Человек он неглупый. Место своё получил после провала Ягоды при известных вам обстоятельствах и, я полагаю, отлично понимает, за счёт чего его удерживает. За счёт крупного результата. Мелкие дела в его положении не спасают.

— Вы работали с Аграновым, должны знать, что он за человек. Полагаете, он способен на фальсификации дел ради карьерного успеха?

Берзин долго раздумывал, прежде чем ответить.

— Понимаете, Леонид Ильич… Агранов лишь недавно стал наркомом, до этого его обязанности исполнял я. Он не особенно уверен в себе. Знаете кого ему прислали замом?

Я вопросительно приподнял бровь.

— Берию. Это первый секретарь у них деятельный: пенсне, безупречная вежливость и собственная книга про большевистские организации Закавказья, которую теперь проходят в кружках. Очень близкий Сталину человек. Есть мнение, что Яков Саулович небезосновательно считает Берию своим будущим сменщиком. И сейчас, чтобы избежать своего снятия, он будет изо всех сил показывать результат. Боюсь, это выльется в нарушение правил следствия, массовые аресты, а может, чего и похуже…

Мы помолчали. Поразмыслив, я признал, что такая опасность существует. Агранов сейчас, можно сказать, без надзора: Берзин в Испании, я тоже. Конечно, есть Мехлис на посту контрольной комиссии, но кто знает, не спелись ли они у нас за спиной?

— Ян Карлович, — наконец, произнес я. — Не называйте мне обвиняемых. Назовите тех, чьи фамилии уже могут лечь в дело. Пусть даже сбоку, свидетелями… пусть в справочных данных.

Открыв папку, он произнес фамилии, которые я и так хорошо помнил. Тухачевский. Якир. Уборевич. Егоров. Гамарник.

Тухачевский, Якир, Гамарник — это мои открытые враги. Особенно досаждал мне начальник Политуправления РККА. За последние два года мы с ним сцепились раз восемь, и каждый раз я считал, что он неправ. Человек, который дважды публично называл мою Специнспекцию «параллельным центром власти в РККА, нарушающим единоначалие» и один раз добился, чтобы у меня забрали людей.

— Так, — сказал я. — Моя позиция такая. Расследование не останавливаем. Не знаю как там Путна и Примаков, но тут, в Испании, сеть настоящая, и я это упал руками в квартире над редакцией. Но будем разделять. Каждое имя — отдельное производство, каждая связь — отдельная проверка, никаких групповых обвинений по признаку знакомства. Второй момент…

То, о чем я должен был сказать Берзину, было трудно произнести вслух. Трудно, но необходимо.

— Ян Карлович, пока Троцкий жив, здоров и сидит на живом аппарате — с деньгами, с типографиями, с курьерами, с настоящей перепиской, — к любой настоящей нитке можно подшить фальшивую, и никто их не различит. Он не идеологический противник. Это станок, на котором печатают доказательства. Пока Троцкий жив, пока станок работает, дело военных будет расти само, без всякого Агранова. И вы, Ян Карлович, тоже можете оказаться в числе фигурантов. И вы, и я. Надо решать вопрос радикально!

Берзин с минуту молчал, осознавая смысл моих слов.

— Наблюдение за ним необходимо, — наконец, произнес он. — С этим я согласен. Но наблюдение — это ещё не право его убить.

— Здесь написано «пресечь».

Он взял бланк шифровки из Москвы двумя пальцами, прочитал, далеко отставив от себя.

— И под это слово подходит, если хотите, полный перечень. Вскрыть сеть. Перехватить финансирование. Сорвать выступление. Изъять архив. Взять курьеров. Скомпрометировать его перед собственными сторонниками, что, между прочим, дало бы больше всего. Слова «ликвидировать» я тут не вижу.