— Понятно, — ответили мы почти одновременно.

Молотов взял проект и красным карандашом вычеркнул две строки. Постановление приняли поднятием рук.

Я тоже проголосовал.

Итак, планы на аресты отменены. Прямых норм не будет. Зато списки составят, учёт проведут, а областные секретари продолжат сравнивать соседские успехи.

И все же размах репрессий будет меньше, они не примут масштаба истерии.

После заседания я уже собрался было уходить. Но тут из зала вышел сотрудник сталинского секретариата и быстро направился к нам.

— Товарищ Брежнев, вас просят остаться в Кремле. В девять часов совещание у товарища Сталина.

— По какому вопросу?

— Мне не сообщили. Просили передать, что ваше присутствие обязательно.

В девять вечера в кабинете Сталина собрались Молотов, Ворошилов, Киров, Орджоникидзе, Андреев, Косиор, Шверник, Каганович и Куйбышев. Агранов сидел отдельно, возле небольшого столика с телефоном; перед ним лежала тонкая коричневая папка без привычного тиснения НКВД.

Мне отвели место рядом с Серго. Ворошилов поздоровался кивком и снова принялся тереть виски, словно пытался унять напряжение. Карт и сводок из Испании я не увидел. Значит, вызвали меня не по войне.

Сталин сверился с часами и велел начинать:

— Докладывайте.

Агранов самодовольно улыбнулся и неторопливо раскрыл папку. После утреннего поражения такая уверенность настораживала.

— Сегодня из Праги поступило срочное сообщение. Президент Чехословакии Эдвард Бенеш располагает сведениями о военно-политическом заговоре в Красной армии.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Ворошилов перестал растирать лоб и уставился на Агранова.

— Откуда эта информация? — спросил Молотов.

— По словам Праги, из германских военных кругов. Материал передал чехословацкой разведке источник, которому Бенеш доверяет. Президент считает угрозу серьёзной и намерен предупредить Советский Союз.

Эти формулировки я уже видел на доске в ЦИАМ — разорванные, с пробелами вместо нераскрытых групп: германские военные круги, президент Бенеш, предупредить союзника. Теперь обрывки складывались в одно сообщение.

Пражская записка и перехваченная переписка явно касались одного материала. Однако это само по себе ещё не доказывало правдивости сведений: ложь могла пройти по обоим каналам. Поэтому предстояло выяснить, откуда началась цепочка, кто составил материал и какую роль играл Лондон.

Прежде всего следовало сохранить документы и по ним восстановить путь к факту, существовавшему раньше папки. Утром я сам объяснял залу, как легко бумага начинает подтверждать бумагу.

— Что именно предлагает Бенеш? — спросил Киров.

— Принять его представителя и ознакомиться с материалами. Часть имён он сообщил заранее.

— Наш резидент видел документы?

— Пока только сопроводительную записку.

— Тогда почему вопрос докладываете вы, а не Наркоминдел? — поинтересовался Молотов.

Агранов помедлил, выбирая момент для следующего удара.

— Потому что одно из названных лиц уже проходит в наших оперативных материалах. Кроме того, чехи ссылаются на германскую военную разведку. Это вопрос государственной безопасности.

Ход был точным: утром он защищал аппарат от проверки, а вечером принёс угрозу, рядом с которой ошибки одного следователя должны были показаться мелочью. Чешское сообщение пришло к нему уже готовым, и он первым понял, какую цену оно имеет в этой комнате.

Ворошилов резко подался вперёд:

— Какие лица?

Агранов перевернул лист, но Сталин остановил его поднятой ладонью:

— Сначала основной вопрос. Кто, по свэдениям Бенеша, возглавляет заговор?

Агранов отыскал нужную строку и не без удовольствия прочёл:

— Заместитель народного комиссара обороны, маршал Советского Союза Михаил Николаевич Тухачевский.

Ворошилов молча протянул руку. Нарком внутренних дел, прежде чем передать ему лист, вопросительно посмотрел на Сталина. Получив разрешающий кивок, Агранов отдал бумагу через стол и откинулся на спинку кресла.

Климент Ефремович медленно прочитал материал. Дойдя до конца страницы, вернулся к началу, задержался на нескольких строчках и только потом поднял глаза.

— Что именно чехи получили от немцев?

— Пока имеется предварительная информация, — ответил Агранов. — Президент Бенеш считает сведения достаточно серьёзными, чтобы предупредить нас по государственным каналам. Полный комплект документов будет передан нашему представителю в Праге.

Дождавшись, пока Ворошилов положит лист перед собой, я уточнил:

— Значит, самих документов вы ещё не видели?

Агранов повернулся ко мне.

— Товарищ Брежнев, если президент союзного государства сообщает, что располагает сведениями о военном заговоре в Красной армии, я обязан немедленно доложить руководству страны, а не ждать, пока мне доставят нотариально заверенные копии.

— С этим я не спорю. Вы вот что скажите: Бенеш получил германские документы, в которых прямо говорится о заговоре Тухачевского, или набор сведений, из которого чешская разведка уже сама сделала такой вывод?

— Шпионы редко пишут протоколы своих заседаний.

— А следователи, как мы сегодня выяснили, иногда кое-что дописывают за них.

Серго ехидно усмехнулся в висячие усы, но Агранов даже не посмотрел в его сторону.

— Вы теперь всякое сообщение, которое вам не нравится, будете сравнивать с Пятаковым?

— Нет. Именно поэтому и хочу разобраться, что в новой папке первично, а что появилось позднее.

Сталин, до этого неторопливо крошивший папиросы «Герцеговина Флор», набил, наконец, трубку и отложил пустые гильзы в сторону.

— Сегодня утром вы доказали, товарищ Брэжнев, что Пятаков не лэтал в Норвегию. Допустим. Но отсюда ведь не следует, что самолёты вообще не летают. И что заговоров врагов нашего государства никогда нэ бывает! Нэ надо из одного плохого следствия виводить целую философию!

— Даже в мыслях не имел! Но давайте сохранять хладнокровие. В наших органах внутренних дел тоже не ангелы сидят. Бывает и липачество, и, как показал пример Ягоды, кое-чего и похуже.

Сталин некоторое время смотрел на меня, затем придвинул лежавшую сбоку серую папку.

— Ви наверное нэ читали свежей иностранной прэссы. Посмотрите вот это!

Внутри оказались переводы публикаций из «Возрождения». Две заметки были датированы шестым и тринадцатым февраля, ещё одна, более свежая, пришла из Парижа телеграфом. Поскрёбышев, видимо, собирал иностранный обзор специально к этому разговору.

— Клим, почитай вслух.

Ворошилов пробежал глазами первую страницу и вскоре начал багроветь.

— Тут, оказывается, я уже сотрудников НКВД арестовываю. Хорошо живём!

Андреев, сидевший через два места, потянулся к листу.

— Дай сюда.

— На, полюбуйся. А ещё я товарищу Сталину угрожаю, требуя освободить арестованных военных. Только чем именно угрожаю, не написано. Наверное, гаубицы к Кремлю подвезти обещал.

Шверник рассмеялся, однако, получив вторую страницу, быстро посерьёзнел. Косиор прочитал через его плечо несколько строк и ткнул пальцем в фамилию маршала.

— Польские газеты похожую чепуху про Тухачевского давно таскают. У них он то русский Бонапарт, то чуть ли не польский магнат, которого большевики по ошибке к себе приняли.

— Он действительно дворянского происхождения, — заметил Молотов.

— Дворянин — одно дело. Ленин тоже был из дворян. А эти ему такую шляхетскую родословную вывели, что осталось только имение под Варшавой вернуть.

— Эмиграция любит распоряжаться чужими государствами, — произнёс Шверник. — Особенно если возвращаться туда самим не требуется.

Перевод февральской заметки достался мне. Если бы не место и не обстоятельства, материал выглядел бы почти комически: Сталин якобы вступил в открытый конфликт с армией, органы начали хватать высших командиров, Ворошилов отбивает их у НКВД, а Тухачевский то ли уже арестован, то ли содержится под домашним надзором. В следующей публикации редакция осторожничала, допуская, что маршал мог просто уехать лечиться.