В итоге предложения свели в четыре решения. Немедленно устроить полевые позиции и пристрелка сухих коридоров. За ними — подвижный противотанковый резерв. До следующего строительного сезона выполнить несколько узловых точек на твёрдом грунте. На каналах организовать шлюзы для управляемого затопления. И сделать минные поля, огородить их колючей проволокой, чтобы никто не забредал.

Отдельным пунктом записали обязательное согласование любых мелиоративных работ в приграничной полосе со штабом округа. Карты надлежало обновлять регулярно, а не перепечатывать старую штриховку.

Первые работы начались в тот же день. Сапёры остались размечать полевые позиции, артиллеристы получили координаты для пристрелки. Когда мы уезжали, к северному коридору уже везли лес для настилов и перекрытий.

Это было важно не только для отчёта. Если бы мы ограничились выводом об отсутствии умысла, в округе получили бы удобное оправдание и оставили брешь до следующей проверки. Теперь же временное прикрытие появлялось раньше, чем наше заключение попадёт в Москву.

Заключение мы составляли ночью в штабе округа, и оно заняло меньше четырёх страниц.

Оборонительный разрыв действительно существует. Штаб не отслеживал изменение местности и не провёл повторной инженерной разведки. Признаков сознательного создания прохода не найдено. Обвинение во вредительстве материалами проверки не подтверждается. Командование округа несёт служебную ответственность.

Так и записали. Отдельное дело о недонесении по военному заговору заключение не затрагивало. Мы снимали с Уборевича обвинение в сознательном ослаблении УРа, а не освобождали его от ответственности за молчание.

Все трое подписали документ. Моя фамилия стояла первой.

К заключению приложили обе карты, выписки из журналов, промеры сапёров и схему маршрута трактора. Отдельным предписанием округу запрещалось дожидаться официального утверждения капитального проекта: полевые позиции, пристрелку и наблюдение следовало закончить немедленно. Жуков настоял, чтобы срок был указан днями, а не расплывчатым «в ближайшее время».

В Москву я возвращался с ощущением профессиональной победы. Мы не закрыли глаза на дыру в обороне и не позволили превратить её в выдуманную диверсию. Настоящую ошибку отделили от преступления, назначили срочные меры, заставили два ведомства увидеть одну и ту же землю.

В вагоне я ещё раз перечитал заключение. За каждой формулировкой стояло не доверие к Уборевичу и не прежняя дружба с ним, а проверяемый факт: дата, карта, журнал, промер грунта. Именно так, по моему убеждению, и должно было работать следствие.

Мне казалось, так можно разобрать и остальные дела: обвинение за обвинением, документ за документом. Настоящая вина выдержит проверку. Подделка рассыплется.

На вокзале вместо обычного водителя меня встретил сотрудник аппарата Кирова, молча взял чемодан и повёл к чёрной машине у выхода.

— Что случилось?

— Товарищ Гамарник покончил с собой, его сотрудников допрашивают. Появились новые показания.

— При чём здесь я?

Сотрудник открыл дверцу.

— В показаниях есть и ваша фамилия, Леонид Ильич. Машина ждёт.

Машина тронулась от вокзала, едва за мною захлопнули дверцу. Сотрудник аппарата сел рядом, хотя переднее место возле водителя оставалось свободным.

— Кто дал против меня показания?

— Сергей Миронович всё объяснит.

— Я спрашиваю не Сергея Мироновича.

Не ответив, он отвернулся к окну. Понятно.

Пока машина быстро ехала по свежеуложенному асфальту, я успел в уме перебрать всё, за что меня могли взять. При желании можно было накопать немало, одни американские контакты чего стоили… Ну и плюс моя военная комиссия, споры с Ворошиловым, Коминтерн и, самое главное, Испания и Троцкий. Неужели Судоплатов или Берзин меня сдали?

К моему удивлению, мы свернули не на Охотный ряд, к зданию ЦК, а на Моховую, в Кремль. Под удивленными взглядами охранников меня проводили к кабинету Кирова. В приёмной меня уже ждали Агранов и незнакомец в форме военюриста с петлицами с мечами и щитом.

Не задерживаясь, мы прошли в кабинет. Сергей Миронович поднял глаза от бумаг, чопорно мне кивнул.

— Садись. Заключение привёз?

Я отдал портфель с материалами поездки в Минский УР. Он пробежал первые страницы, дошёл до выводов и положил документ поверх остальных бумаг.

— Ладно, с этим эпизодом разберёмся отдельно. Сейчас разговор о тебе.

Незнакомец в форме военюриста представился:

— Старший следователь для особо важных дел Алексей Николаевич Коробов.

Фамилия мне ничего не сказала, лицо тоже. Лет сорока, худой, с ровно подстриженными усами и руками человека, который больше пишет, чем держит оружие. Он не пытался выглядеть суровым. Положил перед собой два карандаша, перелистал блокнот и стал ждать.

— После истории с Родосом, — пояснил Киров, — твоё дело будет вести не НКВД, а непосредственно Военная прокуратура.

Я перевел взгляд на Якова Сауловича.

— Тогда почему он здесь?

— Просто материалы собирал мой аппарат, — ответил тот. — Ваше недовольство этим обстоятельством мне известно.

— Это не «недовольство». За последние недели я дважды доказал, что ваши люди сначала составляли схему преступления, а потом выбивали под неё показания. Теперь в этой схеме оказался я.

— Леонид Ильич! Вы же сами доказали виновность группы Тухачевского и Якира!

— Это ничего не меняет.

Киров оборвал нас прежде, чем старый спор успел перерасти в новый скандал.

— Именно поэтому товарищ Коробов будет проверять и их материалы, и твои объяснения. По порядку.

Первая папка касалась окружения Гамарника. Самоубийство начальника дало следствию повод обыскать его кабинет, изъять бумаги и за ночь допросить ближайших людей. В показаниях Александра Булина моя фамилия появилась несколько раз.

По словам Булина, Гамарник называл меня своим человеком в Центральном Комитете, рассчитывал через меня провести перестройку армии и полагал, что я не позволю Ворошилову расправиться с молодыми командирами. Другой сотрудник Политуправления слышал, будто после первых успехов комиссии я намерен добиваться смены части высшего руководства РККА. Один из командиров сообщил, что военные связывали со мной надежду получить поддержку в ЦК.

— Где мои слова? — спросил я.

Коробов ответил вместо Агранова:

— Пока их нет. Есть слова Гамарника, переданные несколькими людьми, и ваши действия, которые с этими словами совпадают.

Агранов раскрыл папку на закладке.

— Вы добивались прекращения выпуска БТ-5. Свернули дальнейшие работы по И-16. Предлагали лишить кавалерию шашек. Продвигали своих людей: Рыбалко, Жукова и Конева. Создали при себе группу командиров якобы для пересмотра тактики. А сегодня вернулись из округа Уборевича с заключением, снимающим обвинение в военной диверсии.

Внутри всё сжалось от холодной ярости, но внешне я постарался остаться спокойным. С такой иезуитской логикой под расстрельную статью можно было подвести любое действие.

— Обвинение снимают документы, а не я. И в заключении оставлена служебная вина командования округа. Там всё понятно расписано.

— По отдельности каждому решению можно найти объяснение, — спокойно произнёс он. — Следствие обязано проверить их совокупность.

— Один человек может ошибиться, — добавил Коробов. — Трое, не связанные друг с другом, уже образуют некую закономерность.

— Если всем троим задали один вопрос одними словами, закономерность образуют не ответы, а следователь.

— Ладно, Леонид, с этим мы разберемся, — глухо произнес Киров. — Ты мне вот что объясни!

И передал мне вторую папку. На обложке значилось имя Бориса Захаровича Шумяцкого.

Как оказалось, нашего главного киношника тоже взяли за жабры. И, в числе прочего, он дал на редкость интересные показания. Оказывается, в новогоднюю ночь три года назад, отмечавшуюся на даче Бориса Захаровича, я говорил, что Сталин не понимает современной техники, старые руководители мешают стране и власть должна перейти к молодым специалистам. Присутствующих будто бы прощупывали: кто поддержит перемены, когда настанет время.